Некоторое время тому назад они начали практиковаться в этом языке, притом он играл роль алаага, а она пыталась отвечать так, как мог бы отвечать человек.

Она остановилась.

– Прости этому зверю,- сказала она по-алаагски, не так уж неумело, но это была дежурная фраза, которую она постоянно отрабатывала. - Этот зверь всего лишь…

Она остановилась.

– Ты еще не научил меня слову «счастливый»,- произнесла она по-английски.- Я собиралась сказать «счастлив тебя видеть».

– Такого слова нет,- сказал он ей, тоже по-английски.- Ближайшее слово к «счастливый» - «весьма заинтересованный». Ты могла бы сказать: «этот зверь весьма заинтересован встречей с тобой»,- правда, такие вещи никогда не говорятся. Это было бы бесцеремонно со стороны зверя, если бы даже подобная реакция зверя имела для алаага какой-то смысл. Но смысла в ней не может быть.

– Не может быть? - Она уставилась на него.

– Да. Зачем зверю иметь какую-то реакцию, кроме желания подчиниться при виде господина? Что-то иное предполагает какие-то неуместные отношения между хозяином и зверем - то есть неуместные для алаагского ума.

– Но ты говорил мне, что иногда Лит Ахн бывает внимательным к тебе и даже добрым, а ты ведь для него зверь.

– Первый Капитан располагает различными нуждами и целями, происходящими из ответственности управлять…- Сначала она отвечала ему по-английски, и он автоматически перешел на этот язык. Но сейчас он переключился на итальянский, чтобы убедиться в том, что она понимает. Он повторил свои первые слова на этом языке.- То есть у Первого Капитана могут быть соображения и намерения сделать что-то, непонятное даже другим алаагам; и поскольку он Первый Капитан, они не спрашивают, зачем он это делает, и не обсуждают его действия.

– Тогда я могла бы сказать Первому Капитану, что весьма заинтересована во встрече с ним? - спросила она по-итальянски.

– Нет,- сказал Шейн.- По двум причинам. Первая - потому что это противоречит психологии алаагов, и вторая - потому что он может делать что хочет, но это не значит, что ты можешь.

– Зверь понимает,- сказала она, переходя на алаагский.

– Хорошо,- продолжал Шейн, все так же по-итальянски,- на сегодня работа закончена. Мне надо многое тебе рассказать, и, думаю, это лучше сделать по-итальянски. Присядем.

Он умышленно сел в одно из кресел, а не на диван, а она опустилась в кресло напротив. Но она прошла так близко от него, что едва не задела, и его чувства переполнились от сознания близости ее тела. Ему было грустно и больно оттого, что она такая близкая, но все же недосягаемая.

– Ты ел что-нибудь? - спросила она.

– Да-да, я ужинал с Питером,- ответил он,- Между прочим, он сказал, что наконец-то приехали Анна тен Дринке и Джордж Маротта. И вот я собираюсь устроить нечто вроде спектакля, который запланировал для прибывших лидеров. Я попросил Питера привести их к часовой башне здания Парламента, чтобы они могли увидеть то, что произойдет с часами - они называются Биг-Бен…

– Я знаю об этом,- важно произнесла она по-итальянски.- Хотелось бы когда-нибудь увидеть его, да и здание Парламента…

– Может, мы сделаем перерыв на несколько часов после завтрашнего вечера,- сказал он.- Дело в том, что я хочу завтра в полдень показать этим европейским гостям, на что способен Пилигрим. Позже, завтра вечером, я поговорю со всеми и объясню, зачем нам необходимо поддержать губернаторский проект здесь, в Лондоне, и другие аналогичные проекты по мере их организации; и почему одновременно мы должны создать жесткую рабочую структуру, включающую в себя всех участников Сопротивления.

– Хорошо,- сказала она.