Гундар, как и обещал раньше, пожаловал с инспекцией, подошёл к площадке и остановился, разглядывая конструкцию. Лицо у него было такое, будто он пытался понять, почему собака сидит на крыше, и не мог определить, стоит ли ему вмешиваться или лучше просто пройти мимо.

— Это что такое? — наконец поинтересовался он, обводя взглядом три наклонных столба, перемычки, раскосы и недоделанную лестницу.

— Вышка, — буркнул Хорг, не оборачиваясь.

— Вижу, что вышка. Почему треугольная?

Хорг повернул голову и посмотрел на стражника. В руке у него был топорик, а взгляд говорил о том, что лучше его не отвлекать от работы, будь ты хоть старшим сражником, хоть старостой или даже местным лордом.

— Не твоего ума, — произнёс он коротко и вернулся к работе.

Гундар нахмурился, явно не привыкший к подобному обращению. Открыл рот, набрал воздуха для ответа, но тут Хорг снова обернулся и посмотрел на него повнимательнее. Молча, не мигая, с топориком в опущенной руке. Ничего угрожающего в позе не было, просто крупный мужик с острым инструментом и выражением лица, которое вполне чётко давало понять: разговор окончен, продолжения не будет, третьего предупреждения тоже.

Стражник постоял ещё пару секунд, пожевал губы и развернулся. Пошёл дальше по периметру, в сторону площадки Бьёрна, и по его спине было видно, что инспекция остальных строителей пройдёт в значительно более вежливом тоне.

— Ходят тут, — сплюнул Хорг и полез обратно наверх. — Давай, мелкий, шевелись. Половинки готовы?

— Четыре из шести.

— Доделывай и подавай наверх. И верёвку приготовь, будем площадку вязать.

После обеда работа пошла в ещё более бешеном темпе, хотя казалось бы, куда быстрее. Я строгал, подавал, придерживал, а Хорг наверху резал, подгонял по месту и приколачивал, и вышка росла на глазах, обрастая деталями и приобретая законченные очертания.

[Основа: 3/10 → 4/10]

Тройка превратилась в четвёрку где-то в районе третьей уложенной половинки, и ощущение было такое, будто в грудь плеснули тёплой воды.

Хорг принял очередную половинку наверху, уложил поперёк обвязки и тут же нахмурился. Плоская сторона легла нормально, но на перемычке бревно покачивалось при малейшем нажиме, и стоило отпустить руку, как оно норовило съехать вбок.

— Так не пойдёт, — буркнул он, снял половинку и спустился вниз. Подошёл к обвязке, осмотрел перемычку, провёл ладонью по поверхности и достал из мешка узкое долото, которое до этого момента не использовал ни разу.

— Смотри, — ткнул пальцем в перемычку. — Если просто положить и прибить, под весом дозорного начнёт ёрзать. Гвозди расшатаются, дерево рассохнется, через полгода будет скрипеть и гулять. А если вырубить чашу, половинка сядет в неё и никуда не денется, хоть пляши наверху.

Приставил долото к перемычке и начал выбирать древесину короткими аккуратными ударами, формируя полукруглый жёлоб глубиной в пару сантиметров. Не слишком глубокий, чтобы не ослабить перемычку, но достаточный, чтобы выпуклая сторона половинки вошла в него плотно, без зазоров. Стружка летела мелкая, кудрявая, и по тому, как двигались руки Хорга, было видно, что эту операцию он проделывал сотни раз и мог бы выполнить с закрытыми глазами.

— Чаша, — пояснил он, продувая жёлоб от стружки. — Так на крепеже экономим, где гвоздь не нужен, гвоздь не ставим. Дерево само держит дерево, а гвоздь только там, где без него никак.

Запомнил и принялся помогать, держа долото на следующей точке, пока Хорг вырубал чашу за чашей. На каждой перемычке по две-три выемки, в зависимости от того, сколько половинок через неё проходило. Работа кропотливая, но результат того стоил: когда первая половинка легла в готовые чаши, она села так плотно, что даже без единого гвоздя сидела намертво, не шелохнувшись под нажимом ладони.