* * *

Очнулся Хорг ближе к вечеру, когда солнце уже перевалило через крыши и начало клониться к лесу. Очнулся, потому что «проснулся» было бы слишком мягким словом для того, что с ним происходило.

Тело ломило так, будто по нему проехала телега, причём гружёная камнем. Голова раскалывалась от виска до виска, и при каждом движении мир проворачивался вокруг своей оси, путая пол с потолком и стены друг с другом. Рот пересох до состояния, когда язык прилипает к нёбу и отказывается шевелиться, а в животе стояла пустота, с которой организм давно перестал спорить и просто ныл на одной ноте.

Сивуха кончилась, и вот это Хорг осознал первым, потому что именно её отсутствие заставило тело выползти из горизонтального положения. Обычно к утру у порога стояли бутылки, и откуда они брались, Хорг даже не задумывался, потому что в запое такие вопросы не возникают. А если даже и возникают, то ответ всегда один: неважно, наливай. Но сегодня бутылок не было, и вчера тоже, а может и позавчера, потому что дни в запое слипаются в одну бесконечную муть, из которой торчат только моменты, когда пьёшь, и моменты, когда не пьёшь.

Поднялся, и стены качнулись так, что пришлось схватиться за косяк обеими руками. Постоял, переждал, пока мир перестанет вращаться, и двинулся к двери, переставляя ноги с предельной осторожностью.

Колодец во дворе встретил скрипом ворота и ведром, которое ухнуло вниз и ударилось о воду с гулким плеском. Потянул верёвку, ведро поднималось медленно, руки дрожали, и в какой-то момент Хорг наклонился над срубом так низко, что потерял равновесие и едва не последовал за ведром. Удержался, ухватившись за стойку ворота, выматерился сквозь зубы и рывком перехватил верёвку.

Ледяная вода ударила по внутренностям так, что перехватило дыхание. Пил долго, жадно, проливая на подбородок и рубаху, и выхлебал больше половины ведра, прежде чем остановился. Желудок запротестовал, скрутившись узлом, но воду удержал, и через несколько минут в голове начало проясняться, медленно и неохотно, как рассвет в пасмурный день.

Сел на край колодца, обхватив голову руками, и попытался вспомнить, что было, когда начал пить и сколько дней потерял. Память выдавала обрывки: городская бутылка, вкус незнакомой настойки, потом мутная местная сивуха, потом провал, потом ещё сивуха, потом снова провал. А между провалами, где-то на самом дне, сидело ощущение, от которого хотелось опустить голову обратно в ведро и больше не поднимать.

Стыд поднялся откуда-то из живота, и казалось, будто кого-то подставил, причём не в первый раз, и от этого ещё хуже. Подробности расплывались, но ощущение сидело в груди плотно, как камень в кладке.

Вода сделала своё дело, кровь побежала по жилам чуть бодрее, и мозг начал выдавать картинки чуть острее. Вышки, контракт, сроки, мальчишка, который скорее всего просто бездельничал и искал еду, пока Хорг валялся в собственном поту и допивал очередную бутылку. Вот оно, вот откуда стыд: не кого-то постороннего подставил, а себя, и заодно мелкого, который только взялся за голову и рассчитывал на мастера, а получил пьяную тушу.

Ноги понесли сами, прежде чем голова успела решить, куда именно идти. Маршрут, протоптанный за дни работы, вёл к стройплощадке, и тело шагало по нему на автомате, пока мозг занимался подсчётами: сколько дней потеряно, сколько работы стоит, можно ли ещё нагнать. Ответы получались паршивые, но Хорг к паршивым ответам привык, вся его жизнь в последнее время состояла из паршивых ответов на вопросы, которые лучше бы не задавать.

По дороге ноги завернули к западному участку, туда, где работал городской. Уже наступила ночь, на стройке никого, и можно спокойно осмотреть чужую работу, не нарываясь на разговоры и вопросы, от которых сейчас разболится голова ещё сильнее.