Если так пойдёт и дальше, придётся возвращаться в город чуть ли не с пустыми руками. Несколько недель среди немытых деревенщиков и кривых заборов, и все впустую. Будто мало этой каторги, мало промозглых ночей в чужом доме, мало кислого пива и каши на ужин, так ещё и без денег хотят оставить!

А потом вспомнилось лицо мальчишки. Надменное, с прищуром, и улыбка, от которой хотелось сломать что-нибудь тяжёлое. Сидел наверху, на вышке, которую построил в одиночку, и разговаривал так, будто имел на это право. Бестолковый убогий щенок, у которого ни образования, ни статуса, ни даже приличной одежды не было ещё пару недель назад, а теперь расселся и ногой покачивает, и городского подрядчика с двадцатилетним стажем за человека не считает.

Тогда не получилось его наказать. Ни кулаками, ни авторитетом, потому что авторитет в деревне работает иначе, чем в городе, а кулаки против мальчишки на вышке выглядели бы жалко. Но в голове уже созрел план, и план совсем другого толка, не кулачный и не крикливый, а спокойный, бумажный, бюрократический. Ренхольд вырос в городе, и если деревенские привыкли решать вопросы топором и грубой силой, то у городских для этого есть инструменты поизящнее.

Посмотрел на солнце, которое как раз опускалось за частокол, и медленно зашагал к трактиру. Торопиться некуда, нужный человек никуда не денется, а появляться раньше времени означало бы выглядеть нетерпеливым. Городской подрядчик не бегает за деревенскими мальчишками, городской подрядчик ждёт подходящего момента и действует наверняка.

В трактире оказалось многолюдно. Завтра ярмарочный день, выходной, и народ потянулся с работы раньше обычного, занимая лавки и столы. В воздухе висел гул голосов, запах кислого пива и жареного лука, и деревянные стены потемнели от копоти масляных ламп.

Ренхольд нашёл место в дальнем углу, заказал пиво и принялся ждать. Пиво здешнее пить можно было только если уж совсем захотелось, потому что каждый глоток напоминал о том, как далеко отсюда до ближайшей приличной пивоварни. Кислятина, но выбирать не приходится, а ждать на сухое горло ещё хуже.

Время тянулось, как всегда в этой дыре. Трактир наполнялся, голоса становились громче, кто-то в углу уже затянул песню, и трактирщик бросил на певца взгляд, который певца не остановил, но заставил притихнуть на полтона. Ренхольд сидел, потягивал пиво и думал о том, что этому захолустью не хватает даже приличного кабака с отдельными комнатами для деловых переговоров. В городе для таких встреч есть верхний зал, закрытая терраса, хотя бы ширма, а тут все на виду и все друг друга знают, и каждый считает своим долгом сунуть нос в чужие дела.

Вскоре напротив опустился тот, кого Ренхольд ждал.

Тобас сел на лавку и по-хозяйски развалился, расставив локти на столе. Крупный, плотный, в чистой рубахе и с выражением лица, которое явно копировало отцовскую суровость, но пока не дотягивало, потому что за суровостью проглядывало мальчишеское любопытство, а его никакими нахмуренными бровями не спрячешь.

— Приветствую, Тобас, — Ренхольд улыбнулся ровно настолько, чтобы это выглядело приветливо, но не заискивающе. — Рад, что нашёл время.

— Вы хотели о чём-то поговорить? — Тобас откинулся на спинку лавки и сцепил руки на животе. Голос звучал деловито, подражая манере, которую он наверняка подсмотрел у отца на собраниях.

— Всё верно. И дело, поверь, важное.

— А почему со мной, а не с отцом, раз всё так серьёзно? — глаза Тобаса чуть сузились, и прищур этот выдавал осторожность, пусть и неумело прикрытую напускной деловитостью.

Ренхольд сделал глоток пива, не торопясь с ответом. Пауза здесь нужна правильная, не слишком длинная, чтобы не казаться уклончивым, но достаточная, чтобы собеседник почувствовал значимость момента.

— Мне показалось, что ты и сам способен принимать серьёзные решения, — произнёс он, глядя Тобасу в глаза.