«Но чтоб такое…»

Ну что ж, дед, если разберёшься, что именно «такое», обязательно расскажи. Потому что я и сам пока не очень понимаю.

Некоторое время просто сидел и смотрел на огонь в горне, не двигаясь и не думая ни о чём конкретном. Перед глазами стояла сутулая спина Эдвина, уходящего по тропинке, в голове всё ещё крутилось его тихое удивление, и вопросов после этой сцены осталось куда больше, чем ответов.

Руки тем временем сами нашли ком глины, размяли, отщипнули кусок и легли на поверхность для лепки. Въевшиеся уже в подкорку движения подхватило тело, как поток подхватывает щепку, и голова постепенно отпустила мысли об Эдвине и переключилась на ритм работы. Пластина за пластиной, одна форма перетекает в другую, пальцы скользят по сырой глине, выравнивая, уплотняя, снимая лишнее. Основа текла сквозь меня, капала обратно в резерв тонким ручейком, и каждая завершённая черепичка возвращала частицу энергии, словно мир вознаграждал за то, что руки не стоят без дела.

Очнулся только когда за спиной послышались шаги и знакомый голос окликнул по имени.

— Рей! Гляди, чего притащил!

Поднял голову и обернулся на голос. Сурик стоял посреди двора, сияя так, будто ему вручили орден за боевые заслуги. В одной руке котелок, увесистый и заметно тёплый, из-под крышки вился пар. В другой свёрток из тряпицы, из которого торчал пышущий жаром каравай с тёмной ржаной корочкой. Две глиняные миски и деревянные ложки он каким-то чудом умудрился зажать под мышкой, и как ничего не уронил по дороге, оставалось только гадать.

Когда мальчишка поставил котелок на камень и снял крышку, по двору поплыл запах, от которого живот немедленно забыл обо всём на свете. Что-то мясное, густое, наваристое, и когда Сурик разлил по мискам, стало окончательно ясно, что желудок сейчас возьмёт командование на себя и не вернёт его до тех пор, пока не будет полностью удовлетворён. Гороховый суп с мясом, такой густой, что ложка стоит, а ржаной хлеб хрустнул корочкой при первом надломе, и от этого хруста внутри что-то окончательно сдалось.

— Постой. И это всё на десять медяков? — не поверил, оглядывая котелок, каравай и полные до краёв миски. Еды тут на троих, если не на четверых, и совершенно непонятно, куда столько.

— Не, это на шесть медяков, — Сурик расплылся в улыбке и протянул ладонь с четырьмя медяками. — Вот, держи сдачу. Там ещё продуктов осталось, мама в кладовку убрала, так дешевле выходило всё вместе покупать. Ну и картошку поштучно не продают, пришлось мешочек брать…

— Подожди. Ты что, сам приготовил?

— Не, — отмахнулся он, как от чего-то совершенно не стоящего внимания. — Маму попросил. Она ещё обещала, что завтра нам тоже чего-нибудь сготовит, а может и на послезавтра останется.

— Тогда четыре медяка оставь себе, — покачал головой. — Матери передашь, любой труд должен быть оплачен.

— Но это же…

— Это нормально, — отрезал я, потому что спорить на голодный желудок нет никаких сил, а суп в миске уже не просто манит, а настоятельно требует немедленного внимания. — В трактире ты бы куда больше оставил.

Поднёс ко рту ложку и на этом все мысли попросту испарились. Остались только я, ложка и миска, в которой горошины разварились до состояния каши, мясные волокна расходились по языку, а навар был такой плотный, что каждый глоток прогревал изнутри от горла до самого живота. Потом была вторая миска, потом ещё половинка, а ржаной хлеб оказался настолько хорош, что хотелось запомнить каждую крошку. Еда перестала влезать только после третьего захода, и лишь это меня остановило, потому что желание продолжать никуда не делось.