— Ну конечно, нашёлся тут святоша! — Бьёрн хохотнул, и смех получился хриплый, злой, с привкусом чего-то застарелого. — Да для тебя ничего дорогого нет, только этот мальчишка твой, с которым носишься! Сколько раз ты за него впустую вступался? А? Но запомни, он неблагодарный и никакое добро не помнит!

Стою за углом, слушаю, как обо мне говорят в третьем лице, и не знаю, то ли уйти, то ли кашлянуть, то ли продолжить подслушивать. Третий вариант победил с разгромным счётом, потому что уйти не позволяет любопытство, а кашлянуть не позволяет здравый смысл.

— По себе не суди, — тихо пробасил Хорг, и я заметил, как его кулаки медленно сжались. — Иди проспись, Бьёрн. Мой тебе совет.

— Я-то просплюсь, — Бьёрн качнулся и наконец поднялся на ноги, покачиваясь, как мачта на ветру. — Но сына он тебе всё равно не заменит, как ни старайся. А то и вовсе сгинет, как его папаша, и ты снова за бутылку возьмё…

Договорить он не успел.

Хлёсткий звук разнёсся по ночной тишине, и Бьёрн кубарем покатился по земле, врезавшись плечом в кучу щебня. Камешки посыпались с тихим шорохом, и больше никаких звуков не последовало, ни стона, ни ругательства, вообще ничего.

Хорг опустил руку и постоял несколько секунд, глядя на распластавшегося кровельщика. Потом медленно разжал кулак, хотя бил явно ладонью, по звуку это была пощёчина, а не удар. Мог бы и не сдерживаться, с его ручищами одного кулака хватило бы, чтобы Бьёрн неделю вспоминал, как его зовут, но нет, обошёлся открытой ладонью, и в этом жесте было больше злости, чем в любом замахе.

Я некоторое время стоял и наблюдал за всем этим со стороны, как зритель в театре, которого забыли предупредить, что спектакль для взрослых. Потом вернулся к бочке и покатил её ближе, не особо скрываясь. Колёса загрохотали по утоптанной земле, и только тут Хорг обернулся.

Увидел меня, и на его лице не отразилось ровным счётом ничего. Ни удивления, ни смущения, ни попытки объяснить. Просто посмотрел, как смотрят на стену или на дерево, молча признал моё существование и отвернулся. Подошёл к Бьёрну, присел, перевернул его на бок, убедился, что дышит ровно и кровь нигде не хлещет, после чего выпрямился и медленно зашагал прочь. Тяжёлые шаги глухо отдавались в ночной тишине, и через минуту его силуэт растворился в темноте между домами.

Ну ладно, я-то чего, я не лезу в эти дела. Чужие счёты, чужие обиды, и ковыряться в них желания никакого. У меня своих проблем хватает, начиная с башен и заканчивая камнем в кармане, который до сих пор не проанализирован. Припарковал бочку у навеса, проверил фиксатор на лючке, потом прошёлся до площадки и посмотрел, как там поживает армирование. Прутки увязаны, торчат из опалубки ровными рядами, завтра утром можно начинать заливку, если мужики не разбегутся при виде объёмов работы.

Вернулся к Бьёрну. Тот лежал на боку, тихо сопел и никуда не собирался. Присел рядом на корточки и подождал. Минуту, другую, третью. Звёзды над головой горели ярко и равнодушно, где-то за частоколом ухнула сова, а со стороны караульной будки доносились приглушённые голоса стражников, которые наверняка всё слышали, но благоразумно решили не вмешиваться.

Через какое-то время из кучи тряпья на земле раздалось невнятное бормотание. Бьёрн заворочался, приподнял голову, огляделся мутными глазами и, судя по выражению лица, не понял примерно ничего. Где он, как тут оказался и почему щека горит, как будто к ней приложили раскалённый кирпич. Помигал, покрутил головой, ощупал лицо, обнаружил рядом кучу щебня и, видимо, решил, что на сегодня приключений достаточно. Лёг на другой бок, свернулся калачиком и через полминуты захрапел.

Ночь вроде тёплая, простыть не должен, да и по лицу не сильно прилетело. Хорг явно сдерживался, ударь он в полную силу, Бьёрн бы не захрапел, а уехал на носилках, и то если бы нашлись носилки достаточной прочности.