— Ещё чего!

— Останетесь, — отрезал я. Несколько секунд Танюшка молчала, сдержанно дыша. Потом вдруг прошептала:

— Ты так изменился, Олег… Я иногда тебя боюсь.

Вот оно. Я медленно повернулся к ней. В отсветах огня лицо Танюшки казалось бронзовым, в углах губ и у глаз лежали тени.

— Меня? — тихо спросил я, и голос показался мне одиноко дрожащей в ледяной пустоте струной. — Тань, ты что? У меня же… никого нет, кроме тебя.

— Я знаю, — она отвернулась, натянув на себя одеяло. — Всё, я спать хочу.

Несколько секунд я лежал, глядя в её затылок. Потом — достал из кобуры под боком наган.

Сунул в рот холодный, пахнущий железом и салом ствол.

Закрыл глаза.

И — нажал спуск самовзводом…

…Я открыл глаза, плавая в ледяном поту, с бешено ломящимся из горла сердцем. Танюшка трясла меня за плечо:

— Олег, Олег, ты чего?!. Ой!

Это я вцепился в её запястье, сбивчиво забормотав:

— Тань, ты здесь?!. Ты не ушла?!. Такой жуткий сон…

— Ну сон, сон… — она погладила меня по вискам. — Ты же не веришь в сны?

— Слишком страшный сон… — я перевёл дыхание, удержал её руку у своей щеки. — Тань, ты то немногое, что у меня осталось моего.

— Расскажи сон, — попросила Танюшка, устраиваясь у меня на плече.

— Нет, — отрезал я. — Тань, завтра вы со мной не пойдёте. С нами не пойдёте.

— Ладно. Хорошо, — отозвалась она. — Но вы там осторожнее. Пожалуйста — осторожнее, Олег…

Тучи с стали ещё гуще, плотней и ниже. Похоже было, что вот-вот пойдёт дождь. Часовые неподалёку разговаривали о чём-то, костёр над входом горел нехотя, словно его тоже придавило сырое небо.

Эва сидела у огня, завернувшись в плащ и держа ладони на рукояти корды в ножнах. Она смерила меня внимательно-равнодушным взглядом и подвинулась на бревне, давая место. Я подстелил плащ и сел, позёвывая и ёжась. Внимательно посмотрел на американку:

— Ты что, не ложилась спать?

— Нет, — медленно ответила она. — Знаешь, мне было двенадцать лет, когда я первый раз увидела мёртвого… ребёнка. Парнишка двумя годами старше меня умер на старой барже. Покончил с собой, до сих пор не знаю — почему. Баржа называлась «Хоуп» — «Надежда»… — Эва усмехнулась. — Мы играли неподалёку, подошли, на нас не обратили внимания… Шериф расстегнул «молнию» мешка, посмотрел… У мальчишки было лицо такого… — она пошевелила пальцами в воздухе, — …сероватого оттенка, но очень спокойное и умиротворённое. Словно ему наконец хорошо… У тебя нет брата или сестры?

— Нет, — покачал я головой.

— Стэн мне тогда сказал, что ничуть не испугался. Мы с ним часто дрались, а когда он умер у меня на руках, у него стало такое же лицо, как у того парня с баржи… А я вот уже четвёртый год почти не сплю по ночам. Знаешь, чего я хочу? — она погладила рукоять корды. — Чтобы Сэм, младший брат Фрэнка, погиб раньше своего старшенького. И тот хоть немного пожил бы один — и понял, как это.

— Они хорошие фехтовальщики? — спросил я. — Братья Харди?

— Очень, — это сказал, подойдя, Сэм. Он был полностью одет, перемазан грязью. — Особенно Фрэнк, старший, но и Сэм очень неплох.