— Не немного, а очень, — вырвалось у меня, и я на секунду почти решил, что уведу ребят из-под этих стен.

Но только на секунду. Потому что тут было нельзя прощать нанесённых обид. Никому и никогда — а они обидели Танюшку. Даже не меня…

…Вадим с Лешкой подошли через двадцать минут. Вадим остановился подальше, делая вид, что он тут посторонний. А наш неожиданный союзник подошёл вплотную.

— У нас всё готово, — сказал он. И вдруг добавил: — Было время — и не очень давно — когда мы с этим Марюсом пересеклись на берегах Балтики. Прибалты напали на наших девчонок в лесу. Одну убил. А другую сперва изнасиловали. Убили потом. И не сразу… Потом я потерял двух ребят, когда пытался отомстить. Но этот Марюс всё равно вывернулся… Я и не знал, — лицо Лешки ожесточилось, — что мы стоим лагерем буквально рядом с ним!

— Слушай, Леш, — осторожно начал я, — а тебе не кажется… ну, диким, что ли, всё это? Мы воюем с неграми и тут же — сами с собой.

— Я этого не начинал, — отрезал Лешка. — Ну что, вашим раздавать смолу?

Это было даже красиво — летящие в вечернем небе кометы, рассеивающие свистящие огненные капли. Потом эти кометы падали — некоторые за частоколом, некоторые разбивались о него, и по кольям текло янтарное пламя. Мы услышали крики. Очевидно, внутри если что и загорелось, то это быстро потушили. А вот с кольями они ничего сделать не могли. Кто-то высунулся было над остриём, но в него точно вонзилась стрела, и тело повисло между зубцами. Я видел, как оперенье стрелы вспыхнуло.

— Сейчас займётся, — сказал Лешка. — Дуб не дуб, а всё равно займётся.

В частокол — на этот раз именно в частокол — точно ударилась вторая — последняя — порция горшков, и ещё в полудюжине мест начал расползаться тягучий медленный огонь. Изнутри принялись стрелять из арбалетов вслепую, но неудачно — попробуйте делать это, если находитесь фактически внутри разгорающегося огненного кольца!

— У них там девчонки, — сказал Сергей, стоявший рядом со мной с обнажённым палашом. — У них там девчонки…

— У меня тоже есть девчонка, — сказал я, не думая, услышит Танюшка, или нет.

Частокол занимался. Где-то в стороне ударила Колькина двустволка, кто-то закричал.

— Опять тушить попытались, — заметил Андрюша Соколов.

— Скорее просто бежать, — ответил Лешка. — Ладно, сейчас разгорится — и начнём. Потихонечку… А девчонки, Сергей — ты ведь Сергей? — они тоже будут сражаться. Ведь ваши стали бы? И наши бы стали, и все тут сражаются… Ага, это вот уже дерево горит, — удовлетворённо добавил он. — Мы вот таким манером… не помню уже, когда — у негров на Украине лагерь сожгли. Ох, повеселились тогда…

— Да почти в самом начале, года три назад, — вставил новый знакомец Сморча, крепыш, которого звали Ромкой. Подбежал австриец Клаус и сообщил, что с другой стороны частокола уже полыхает вовсю.

И вот тут меня что-то толкнуло.

— Я пойду туда, — сообщил я и двинулся за кустами, слыша, как Лешка сзади напевает:

Песня была знакомая. Тщетно стараясь вспомнить, откуда же я её знаю, я не заметил, что следом увязалась Танюшка…

…Чёртов инстинкт меня не подвёл. То ли там частокол оказался послабее, то ли прибалты его обрушили сами. На горящих обломках и возле них сражались несколько пар и групп, сложно было даже понять, кто где. Возле пламени темнота казалась ещё гуще, но я увидел возле самого пролома Марюса.