Тряхнув головой, я постарался отогнать всплывшую в памяти картину. В конце концов, бормотуны ещё не самое худшее, что может с человеком случиться. Главное то, для чего упыри собирают свои стада. В природе они собирают их из крылатых додхарских мартышек, чтобы имелась жратва на чёрный день, когда на охоте не повезло. Обычно кровь сосут, но, бывает, и слопают какую обезьянку целиком. А твари, переделанные яйцеголовыми, собирают человеческие стада для яйцеголовых. Те потом приходят и берут кого и сколько надо. Всё просто.

И та неувязка, что не на всех действует ворожба бормотунов, разрешается тоже просто. Имхотеп рассказывал, что в предыдущее Проникновение ибогалы выводили новые породы бормотунов уже из людей. Получались всякие русалки там, нимфы и прочие наяды. Они и завлекали разными способами уже любого, кто заходил в заселённые ими леса. С додхарскими мастерами промывки мозгов их было не сравнить, но зато они обладали куда большей внешней привлекательностью. Жили они подолгу, часто дичали и продолжали свой промысел просто так, без всякой цели, а когда Проникновение завершилось, постепенно все вымерли. Похоже, что теперь всё начинается сызнова. В Бродяжьем лесу нимф и русалок уже полно, и вскоре они начнут перебираться на Землю. И кто знает, какую ещё нечисть придумают ибогалы на наши головы…

Я зевнул и посмотрел на Тотигая. Он не спал, и его глаза поблёскивали в темноте.

– Яйцеголовые на тропе слышали выстрелы, – сказал я ему. – Отдохнём ещё немного, а потом надо уходить. Разбуди меня на рассвете. Впотьмах ибогалы вряд ли сунутся с Большой тропы в лавовые поля, и точно не найдут Каменные Лбы раньше чем через четыре часа. Как раз успеем.

– Зря ты не отрубил бормотуну хвост, – сказал кербер. – Бобел был бы рад.

– Ах правда, забыл. Ну не беда, завтра отрублю.

Послушав напоследок ночь, я накрылся одеялом. Показалось, что не успел закрыть глаза, как уже снова их открыл. Звёзды потускнели. Вокруг, вместо ночной темноты, серел предрассветный сумрак. Надо мной, занеся лапу, стоял Тотигай. Вот так я просыпаюсь, когда рядом нет бормотуна.

– Интересно, смогу ли я когда-нибудь разбудить тебя по-настоящему, – пробурчал кербер.

– Обойдёшься, – сказал я. – А если сможешь, то это будет означать, что мне пора на покой. Подамся в фермеры и начну ковыряться в земле. Всё лучше, чем подохнуть в мехране с перекушенным горлом.

Я быстро скатал одеяло и собрал рюкзак. Последней, как и вчера, положил Книгу. Бросить бы её здесь, хреновину ибогальскую, или подкинуть на Большую тропу законным владельцам – пусть подавятся. Но я понимал, что не отдам Книгу яйцеголовым уже просто потому, что она им нужна. Понимал я и то, что столь ценная для ибогалов штука весьма опасна для её временного владельца – даже если позабыть о её собственных смертоносных свойствах. Надо получше путать следы до Харчевни. Как бы не привести отряд туда…

Только кажется, что лавовые поля состоят из одного камня, а на самом деле здесь две составляющих – камни и пыль. Ветер без конца гоняет эту пыль с места на место, обновляя тончайший, всё покрывающий слой, и опытный глаз всегда отличит свежие следы от старых, полустёртых. И на самом камне остаются следы – царапины от шипов на ботинках и звериных когтей, выбоины от лошадиных подков. По таким приметам хороший следопыт дойдёт хоть до Харчевни, хоть куда захочет, и иллюзий по этому поводу я не питал.

Спрятав в тайник всё, что оставляли на месте, мы быстро и плотно закусили хорошими порциями нукуманского коня, и я закинул полегчавший рюкзак за спину. Снаружи пришлось ещё на полминуты задержаться, чтобы срезать костяную пику с хвоста убитого ночью упыря, – в подарок Бобелу. Он из них делает наконечники для дротиков, и для него нет большего удовольствия, чем проткнуть живого бормотуна таким дротиком.