Самый глупый вопрос, что я слышал в жизни, был задан мне именно тогда:

- Что им от нас надо? - чуть ли не в ухо мне проорал один из воинов.

Отползая от него, я огрызнулся:

- Девицу нашу хотят поиметь. - Сказал я первую глупость что пришла на ум. Какой вопрос, такой ответ. - Они не понимают что нам самим мало…

Видел бы кто его удивление. Он даже стрелять перестал от столь очевидной мысли. Я еле сдерживал улыбку, вспоминая его лицо, и полз к сараю с лошадьми. Долго я ломал голову, как преодолеть подъем и напасть на стрелявших. Ничего у меня не выходило. Я даже со злости высадил целый барабан в сторону вспышек. Кажется, это принесло результат.

Обстрел кончился, прежде чем мы смогли, что-либо предпринять. Погибших занесли в дом и, выставив усиленные караулы, осмотрели трупы. Один из солдат плакал навзрыд, убитый высокий воин был ему родственником. Ритки утешал его как мог. Я же осматривал трупы и делал выводы.

- Стреляли из охотничьих карабинов. Из тех, что ящеров валят с одного выстрела не говоря о человеке. - Я накрыл тела простыней и все кроме Ритки и воина что потерял родного человека вышли прочь.

Я подробно занес в дневник стычку и ее отвратительные результаты. Не преминул занести и то, что воины-священники, показали себя не лучшим образов во время этой ночной атаки на нас.

Закончив с дневником я обошел весь дом проверяя кто где устроился и, представляя что делать в случае повтора нападения. Я вполне логично не исключал такой возможности и попросил бойцов и Ритки спать, не раздеваясь и с оружием.

Наконец мне удалось улечься. Голову, конечно, занимало, кто и за что по нам палил, но здравое отношение к жизни в целом и к своей судьбе в частности помогли мне успокоиться и уснуть с расчетом, что новый день принесет ответы.

Однако на утро вопросов стало больше, а ответов не прибавилось. Осмотр места, с которого по нам стреляли, не принес особых новостей. Гильзы были и, правда, от карабина. Кроме гильз ночные стрелки ничего нам не оставили. Даже следов. Разочарованно мы спустились обратно к товарищам и приняли участие в похоронах. Девушка, что тоже стояла среди воинов, тихонько плакала, стараясь сдерживать всхлипы, когда завернутые в ткань тела опускали в могилы.

Ритки прочитал молитву и когда ее закончил, скомандовал отряду "в седло". Как мы с ним и договаривались, он повел отряд на вершину холма сквозь лес, чтобы сверху осмотреть окрестности и наметить план движения.

На лысой и плоской вершине высокого холма мы остановились и огляделись. Буквально за соседней возвышенностью начинался лес, тянувшийся, как мне сказал Ритки, до самого Океана. Выслав вперед трех всадников, отряд двинулся следом. Учитывая безумное, ничем не спровоцированное нападение ночью, мы были готовы ожидать такого же в любой момент. Но мы добрались до леса, чьи корни скрывались в высокой воде и никем не потревоженные углубились в него. Если на равнине нашим лошадям, да и нам самим было тяжело, то в глубине леса стало тяжелее вдвойне. Ноги керов путались в корнях. Им в морды тыкались колючие ветви. Мы сами пригибались к шеям, чтобы не исцарапаться. И ко всему этому нам приходилось быть все время на чеку. Только один плюс был в этом путешествии по лесу. Вместо постоянно моросящего дождя на наши головы падали редкие крупные капли с веток. Мы можно сказать почти просохли. Но это был только один плюс. К часам трем по полудни мы добрались до заросшего лесом холма и устроили на нем привал. Доели последние крохи запасов, и я смотрел, как воины с определенным интересом рассматривали лошадей, что хромали позади отряда. Решили, что еще один переход хромые выдержат, а там и решим их судьбу, если ничего не попадется по пути.

Отдых пролетел незаметно и снова начался изнурительный путь. Тогда то я и почувствовал что заболеваю. К насморку, что мучил меня уже неделю, прибавился кашель, и я откровенно побаивался, что все это перерастет во что-то худшее.