Изменить размер шрифта - +
Мистер Спячк сообщил мне одну подробность насчет тех похорон, которую я не знал. Кроме всех тех роскошеств, что я там видел, там было золото. Целое состояние в золотых монетах, в багажниках трех машин. На улицу в Лондоне, конечно, не хватит, но на большой дом – вполне. Даже на несколько больших домов. В общем, достаточно, чтобы скрасить жизнь инвалиду в коляске. Мистер Спячк хотел выкопать это золото, но не мог.

– Почему?

– Потому что не помнил, где зарыты машины. Место выбирал я, я привез всех туда, но он как-то не обратил внимания, что это было за место, потому что ему даже в голову не приходило, что ему могут понадобиться эти деньги. Он помнил примерно, где это находится, но не мог же он перерыть все поля в двадцати милях от Гулля. И он обратился ко мне за помощью.

– Наглый товарищ.

– Да нет. Люди считают, что это вполне естественно: просить тебя об услуге после того, как они попытались тебя убить.

– Зачем ты мне это рассказываешь, Роберто? Что бы там ни было, мне это неинтересно.

– Захороненные сокровища? Тебе это неинтересно?

– Нет.

– Но это же самая лучшая разновидность сокровищ.

– По-моему, мистер Спячк совершил очень большую ошибку. Зря он тебе рассказал про золото.

– Нет. Зря он мне позвонил. А то, что он рассказал мне про золото, это было вполне разумно: так он продлил себе жизнь еще минут на пять. Может, когда-то он был очень даже крутым, но это было давно и неправда. Сам посуди, Одли: в одном углу ринга – парализованный инвалид, без гроша в кармане и с сомнительным прошлым, который считает, что он еще может кого-то перехитрить, в другом углу ринга – я. Как по-твоему, у кого больше шансов не утонуть в ванне?

– Я не буду раскапывать эти машины, Роберто. Я не копаю.

– Я так рассчитывал на тебя, Одли, что ты мне поможешь. Ты меня огорчаешь.

– А зачем тебе я? Сам не справишься?

– Я знаю, где золото, но не могу найти место.

– Как так?

– Тяжелая черепно-мозговая травма. При аварии я здорово треснулся головой. У меня память отшибло. Я помню, как мы закапывали машины, но что было до этого и что было потом – совершенно не помню. То есть я знаю, что это где-то в полях, но поля… это и есть поля. Как вполне справедливо заметил Спячк, не могу же я перерыть все поля в двадцати милях от Гулля. В общем, я знаю, что они где-то здесь, но где точно – не помню. Я даже не помню, приезжал я к тебе или нет. В смысле раньше. До этого раза. Помню только, что собирался приехать.

– Я, наверное, был в Камбодже.

– Но если бы ты что-то знал, я бы уже это понял. У тебя не лицо, а термометр – сразу все видно.

– А ты не боишься, что я раскопаю сокровища и тебе ничего не достанется?

– Нет, Одли, я не боюсь. Я же знаю, что ты меня не подведешь. Помоги мне найти машины, и я тебе заплачу. Не очень много, конечно, но все-таки… А вообще я хочу у вас тут поселиться. Давно собирался открыть собственный ресторан и изучить онтологические различия между галушкой и кнедликом.

Даже при таком низком качестве изображения мне видно, что Одли мучительно соображает, как быть. Добровольное согласие и капитуляция – это совсем не одно и то же. Мы ни разу не ездили за границу всей семьей, но иногда мы выезжали на море, на один день. Помню, я построила замок из песка, и его тут же снес какой-то мальчишка; он не нарочно сломал мой замок, он просто носился по пляжу как полоумный, задел замок ногой и сам не заметил, что сделал. И это было обиднее всего. Я построила другой замок, поменьше. Там, где его точно никто не сломает: под папиным шезлонгом. Счастье – это когда разрушение отлучается выпить кофе.

Быстрый переход