— Я ужасно огорчена, — сказала Ванда. — Надеюсь, ты простишь меня?! Я могу спуститься вниз и одолжить газовый баллон у фру Лундблад, но она — такая неприятная…

— Оставь… Она, наверное, моет лестницу.

— Ты встретила ее? Что она сказала?

— Мы поболтали немного о том о сем.

— А что она говорила обо мне?

— Ничего.

— Ты уверена?

— Да, она ничего о тебе не сказала. Ванда, здесь очень тепло, ты не можешь ненадолго открыть окно?

Весенний вечер, прохладный и живительный, ворвался в комнату.

— О, это окно! — сказала Ванда. — Тут вы стояли и смеялись, ты с Себастьяном… Вы смеялись над нами. Что вас так забавляло? Над кем вы смеялись?

Голос Ванды, бесстрастно-настойчивый и властный, вывел Стеллу из себя; в приступе внезапного гнева она ответила:

— Ни над кем! Или над всеми и над всем! Над чем угодно, потому что мы были счастливы! Мы смотрели друг на друга и смеялись, мы играли. Неужели так трудно понять?

— Но почему ты злишься? — огорченно спросила Ванда.

— Я устала. Ты слишком много болтаешь.

— Разве? Как глупо, какое легкомыслие с моей стороны. Я ведь вижу, что тебе живется несладко.

Ты так переменилась. Что-нибудь стряслось? Расскажи мне, Стелла! Садись сюда, на диван. Тебя взволновали эти фотографии? Но это ведь лишь невинные старые воспоминания, чего же их бояться!

— Да, ты права, они — невинные. В этой мастерской также обитала невинность. Это было место, где царила доброжелательность, где все было ясно, где работали и верили друг другу, это было честно, понимаешь. Я всегда вспоминаю о мастерской, когда не могу заснуть.

— Ты плохо спишь? Но это нехорошо. Совсем нехорошо. Стелла, послушай меня, ты сама на себя не похожа. Ты советовалась с врачом? И то, что ты забываешь разные вещи… Хотя это, пожалуй, не так страшно, не думай об этом.

— Лифт! — закричала Стелла, — Он снова поднимается. Разве ты не слышишь, что лифт поднимается!

На этот раз он поднимался на пятый этаж.

Ванда закрыла окно и наполнила бокалы. Она снова заговорила:

— Он покупал мне иногда граммофонные пластинки, хотя они стоили недешево. И другие великие артисты также приносили время от времени пластинки. Даже свои собственные… Мы танцевали. Вплоть до восхода солнца, и знаешь, что я делала тогда? Я вставала на стол и, чокаясь с вами, кричала: «Да здравствует солнце!» И, когда праздник подходил к концу и все уходили домой и оставались только мы одни, мы с Себастьяном… Стелла? Хочешь послушать музыку? Старая граммофонная пластинка, он подарил ее мне. Evening Blues.

— Нет, не сейчас.

У Стеллы разболелась голова, она чувствовала мучительную боль в затылке. Этот лифт снова поднимался, почти до самой крыши.

В этой изменившейся комнате был всего лишь один-единственный предмет, который она узнала, — книжная полка; протянув руку, она коснулась ее.

— Я смастерила ее однажды вечером, — сказала Ванда. — Она довольно хорошо сделана, не правда ли?

Стелла воскликнула:

— Неправда! Это — моя книжная полка, я сама ее смастерила!

Ванда откинулась на спинку кресла и, слегка улыбнувшись, произнесла:

— Что ты говоришь? Старая книжная полка? Ты получишь ее, получишь в подарок. Стелла, дружок, я боюсь за тебя. Где ты потеряла свои глазки-звездочки? Что с тобой, можешь мне сказать? Ну вот, ты снова берешь сигарету. Ты слишком много куришь. У тебя — нездоровый вид. Расслабься, прошу тебя. Не пытайся вспоминать, как все было, тебя охватывает лишь неуверенность и печаль.