Нунхэн уже не только напоминала сточную канаву, но и полностью соответствовала ей. Ил, выносимый на берега излучин реки, гнил, и над водой висел удушливый смрад разлагающихся водорослей и микроорганизмов. Избегая его, мы зачастую удалялись от берега на два-три километра. Почва здесь была похожа на бетон, и лапы долгоносое дробно стучали по ее поверхности, выбивая тонкую незримую пыль, белесыми кристалликами соли оседавшую на наши потные тела. От этого моя кожа окончательно задубела, причем до такой степени, что я, пожалуй, мог бы так же безбоязненно совать пальцы в крутой кипяток, как Тхэн. Впрочем, подобных экспериментов я проводить не собирался, прекрасно понимая, что не в дублении кожи дело.

Насекомые практически исчезли, похоже, они, так же, как Тхэн, не переносили соли. Зато рыба в реке так и кишела. Тхэн рассказывал, что раз в полугодие хакусины спускаются сюда на лодках для ловли тахтобайи угреобразной рыбы, достигающей двух метров в длину. Кажется, это единственная рыба, которую аборигены вялят, заготавливая впрок и нарушая тем самым свой же закон об излишествах пищи. То ли она отличается особым вкусом (зная неприхотливость пиренитов к еде и их экологические табу, я был уверен, что это не так), то ли просто мясо тахтобайи содержит в себе необходимые аборигенам белки и аминокислоты, отсутствующие в их повседневной пище. Но не столько сам факт отлова рыбы впрок поразил меня, как то, что хакусины добираются сюда всего за два дня. Когда я переспросил Тхэна, не ошибся ли он, мой проводник недоуменно пожал плечами и повторил, как маленькому ребенку, что хакусины добираются сюда на лодках. Можно подумать, что после такого объяснения мне должно было стать все ясно. Впрочем, поразмыслив, я представил, как хакусины при этом используют свои парапсихологические способности, и все стало на свои места. Почти. Потому что, зная их потенциальные возможности, этот срок был чересчур долог.

На солончаках меня ждала непредвиденная удача. Нет, и здесь в автоматический сачок никто не попался. Удача пришла с неожиданной стороны. Когда мы, огибая то ли пятую, то ли шестую зловонную косу, в очередной раз удалились от берега, я заметил, как над белесой, слепящей искрами мельчайших кристалликов сульфата натрия почвой перемещается, беспорядочно мельтеша в воздухе, кусочек блестящей слюды. Честно сказать, вначале я принял его за клочок целлофановой обертки, гонимой ветром, и только минут через пять мой расплавленный жарой мозг слабо возмутился — откуда здесь, на Пирене, целлофан? Абсолютно индифферентно я поймал на прицел парализатора мельтешащий в глазах блеск и нажал на спуск. При этом у меня было только одно желание — избавиться от галлюцинации. Но то, что я увидел, резким толчком вывело сознание из дремотного созерцания. После выстрела блестящий кусочек слюды на мгновение замер, а затем мягко спланировал на почву. Значит, живое существо — мертвую материю ветер бы по-прежнему продолжал гнать над солончаками!

Я уже говорил, что нюх у меня на парусников, словно у собаки. И, хотя он в первый момент подвел меня, сейчас я был уверен — парусник! Не останавливая долгоноса, я спрыгнул на землю и помчался к месту падения бабочки.

Нашел я ее на белесой земле с трудом, но, когда обнаружил, обомлел. Небольшая шестикрылая бабочка, идеально белая, с размахом крыльев в полтора дюйма. Крылья отличались от канонической формы парусников — ни одного острого угла, — но такое вполне допустимо. Их словно каллиграфически вырисовали плавными извивами рукописной славянской вязи. Конечно, парусник не относился к экземплярам экстракласса — где-то третий-четвертый по шкале Мидейры, — но, если правильно мумифицировать, третий эстет-класс ему можно обеспечить. Я осторожно заключил бабочку в обездвиживающую ее и непроницаемую для ветра гравиловушку и только после этого приказал обескураженному моим поведением Тхэну разбить лагерь.