- И думать забудь, чтобы новой власти противиться! – Лукич вырвал вилы из стога. – Ты не смотри, что Димка Соловьяненко сосунок ишо!  Шлепнет за саботаж, и рука не дрогнет! Не ты первый! На базаре он собственноручно поставил к стенке пять бабок хуторских, и как спекулянток расстрелял… Ему жизнь человечья – ништо!

               - Так чем же он тогда от Сердюка отличается? – в сердцах выпалил Леонид, не думая, что бьет хозяина в больное место.

               - Тьфу т-ты, твою мать! – выругался Лукич. – Да тем, что ему государство дозволяет творить суд и расправу! Понял, ты?! А Сердюк от свово имени творит тож самое… Вот и вся разница… Но от разницы до разницы расстояние как от Кремля до нашего моря Азовского… Вот так вот, зятек! Иди, не мешай работать!

                Путник ушел в горницу и долго лежал, уставившись в потолок, думая свои невеселые думы.

                Но жизнь шла своим чередом. Здоровый организм постепенно побеждал недуг, назревала на дворе ранняя весна, и Леонид постепенно забыл о разговоре с Иваном Лукичем у овина. К весне решил Путник принарядиться, поскольку все его обмундирование, принесенное с войны, пришло в полную негодность. 

               Из английского офицерского сукна, которое он вез в подарок отцу, местный портной Изя Шор сшил ему шикарную бекешу, оторочив ее каракулем нежно-бежевого цвета, и подарив Леониду от себя такую же папаху. Разобрав вьюки, Сербин раздарил все, что у него было, селянам – отцу Фроси – Ивану Лукичу и ее братьям, братьям Макосеям, доктору Михаилу Артемовичу, ну и, конечно, Фросеньке, которая теперь щеголяла в халате из пурпурного китайского шелка, расшитого золотыми драконами, вызывая зависть у сельских подружек.

               Путник сам не заметил, как у него возникла какая-то особая привязанность к девушке. Когда она уходила по делам в больницу или на базар и долго отсутствовала, неясное чувство тревоги не покидало его, вплоть до ее возвращения. Когда же она, румяная с мороза, входила в дом, и начинала о чем-то весело щебетать с отцом, матерью или братьями, у него вдруг просыпалось доселе незнакомое чувство ревности. Хотя он прекрасно понимал, что это ее родня, и его отношение к ней – это совсем другое…

                И лишь Мария – старшая сестра Фросеньки и зазноба Сашки Сердюка, вызывала у Путника смутную тревогу. Мария никогда не разговаривала ни с ним, ни с Фросей, не садилась за общий стол, если за столом сидели они, а ее взгляд, который иногда перехватывал Сербин, живо напоминал ему мертвый, завораживающий взгляд азиатской кобры….

                Когда Путник стал ходить, Мария, как будто нарочно, стала неожиданно появляться в самых неожиданных местах, «нечаянно» налетая на него всей массой своего крепко сбитого тела двадцатипятилетней женщины, выросшей на крестьянском труде. И однажды, таки сбила его с ног, когда он без Фроси пошел в уборную, расположенную далеко в леваде. Путник навсегда запомнил ее торжествующий взгляд, которым она смотрела на его тщетные попытки подняться без посторонней помощи…

                 Он, да и не только он, а наверно, вся большая, дружная семья Мастеровенко, с облегчением вздохнули, когда она вдруг объявила, что уезжает в Ростов, где ее ждут дела.