Веник долго и безуспешно искал на Земле средство противостоять патрульному. Но находил лишь легенды о демонах, похищающих души, несчастных «фаустов», опередивших своей мыслью время, и нигде — методов борьбы с ними. Нет, конечно, можно было изобразить пентаграмму, или еще какую-нибудь чушь попробовать, однако в подобные средства Веник не верил ни на йоту. И спасение он видел сейчас исключительно в немедленном бегстве.

«Ах, Дина, Дина… Сколько лет мы прожили с тобой, как теперь оказалось, в мире и согласии»…

Бронзовые кроны деревьев несли на ветвях рассвет. Гасааль запел где-то в траве, прячась в глубоких следах цааха. Желтые стрелы стисков взрезали индиговое зарево и серебром пролился внезапный звездопад.

Рой-Цох сидел на коралловой скамье молельного дома Мантейи и наблюдал за восходом голубого солнца Психотарги. Рой-Цох не был послушником. Для него, простого паломника, огромной удачей было попасть в это время в сады всепланетно известного храма Голубого солнца и созерцать срастание восхода Ноа и заката Сия — божественное зрелище, способное свести с ума планетянина с Эздры или Коа — младших планет системы.

Трепет отпустил наконец Рой-Цоха. Он сидел, задумчивый, еще довольно долго, пока послушники не загремели медной посудой и над молельным домом не зазвенели диски, призывающие в трапезную. Новый день пришел. Свершилось. Вновь минула смертная чаша — в долгую ночь Сия не сожрал белоголовый Хадрас — демон ужаса долгой ночи. Вновь родилась Ноа — голубая звезда счастья и благодати живущих. Слава Мантейе!

Рой-Цох поднялся и, придерживая мантию, заспешил в трапезную, где монахи уже раздавали дымящиеся сладкие лепешки, и острые пряные травы с Островов Забвения в изобилии лежали на столах. Монахи не ели мяса. Только по большим праздникам приобщались они к белковой пище, и то лишь в случаях, если смерть Просветления заставала кого-нибудь из гостей или странствующих на каменных скамьях Мантейи. И тогда этот божий дар — труп случайного путника — монахи съедали с благодарностями и молитвами. Съедали в полном молчании, дабы священная плоть не была осквернена слабыми человеческими речами. Рой-Цох чувствовал запах лепешек, и его молодой, любящий работу желудок, задавал жару мускулистым ногам.

Но в трапезной, сунув в рот первый пучок трав, завернутых в кусок лепешки, он тут же начал разглядывать монахов, в поисках друга, которого собственно и шел повидать в эти далекие святые края. Его молочный брат Марасах (в миру — Рамат), принял два года назад сан послушника, и Рой-Цох очень хотел теперь увидеть его. Глотая ароматный хлеб, он почти уже слышал в мыслях, как скажет возмужавшему, наверное, послушнику в лиловой рясе: «Небесных даров и раннего восхода тебе, Рами», И брат засмеется в ответ и скажет: «А ты все такой же худой, Рой-Це, отцовское наследство не ударило тебе в бока»…

Время шло, а лицо брата так и не возникло в толпе послушников. Где же Рамат? Время утренней молитвы давно кончилось.

Едва утолив голод, озабоченный Рой-Цох вышел из трапезной воротами Манве и поспешил по направлению к кельям. Навстречу ему, по вымощенной двухцветными плитами дорожке, шел Третий настоятель. Идущие из трапезной монахи проворно уклонялись с его пути. Отступил и Рой-Цох, но настоятель вдруг сам свернул к нему.

— Господин Зароа, я не ошибаюсь? — спросил он, чуть прицокивая, на старом языке.

Рой-Цох, не понятно почему, вдруг напрягся.

— Да, господин Третий настоятель, — ответил он тихо, но дрожь в голосе все равно была слышна.