«А если меня самого…»

«С трусости бы и начинал. Ты, видно, не брат ему!»

Слезы потекли из глаз Рой-Цоха.

«Молочное родство» считалось на Психотарге гораздо более крепким, чем кровное. Кровные братья могли в последствии стать врагами, молочные — никогда. Молоко во все века обожествлялось на этой скудной на потомство планете. Не каждая женщина Психотарги могла кормить грудью ребенка. И статуи Мантейи, вскармливающей зарождающийся мир украшали молельные столики каждого мало-мальски обеспеченного дома. И даже в хижинах покой верующих охранял простенький рисунок такой статуи.

«Но, если я пойду… О, Храмы, я же никогда не видел там живых? Вдруг они иные? Но как же Рами?»

Еще день и ночь, а потом и еще один день провел Рой-Цох без сна. Он все яснее видел своим внутренним взором (по мере затуманивания взора внешнего), что жизнь без брата — пуста и бессмысленна. Рой-Цох был сиротой. Кроме брата и вселюбящей Мантейи у него не осталось никого. В тоске и бессмысленности Рой-Цох просуществовал бы, конечно, какое-то время…

Да, и это воплощение закончится когда-то… Следует ли вообще отягощать себя друзьями и братьями, которые все равно уйдут, укрывшись плащами небытия…

На четвертые сутки бдения, когда в монастыре уже зажигали светильники и плошки с маслом, Рой-Цох явился в келью к Третьему настоятелю.

Это путешествие в мир мертвых Вениамин запомнил лучше прочих. Конечно, он не увидел ни кровавой реки, ни демонов, стерегущих вход. Он просто впал в беспамятство, вошел в туннель и, как и прежде, был встречен белобородым, румяным отроком в рясе.

Сердца у голой души Вениамина не было, но что-то всё-таки сильно стучало в висках и несуществующая пелена затуманивала его мысленный взор.

«Безвременная кончина от тоски по ушедшим родственникам», — быстренько настрочил тощий, сизовощекий канцелярист, даже не посмотрев в сторону Вениамина. Все шло как обычно, и вдруг…

Сам Веник не смог бы, наверное, в тот раз найти Рами. Слишком он был испуган и растерян. Собственное вранье в квадрате буквально пригвоздило его к полу, лишило соображения и воображения… Но Бог или Черт случай сжалился таки над ним.

Дверь отворилась, и в кабинет вошел некто смуглый, стройный, чернявый, в стильном костюме-тройке и лаковых ботинках. На фоне канцеляриста в белой рясе выглядел он глупо, нелепо и даже фантастически.

Худой в рясе посмотрел на вошедшего с брезгливой неприязнью, но, похоже, совсем не удивился его появлению.

— Я уже был у архангела Гавриила, — сказал вошедший, выдержал паузу и картинно задрал брови так, что они превратились в два изогнутых вопросительных знака.

— А я тут причём? — без любопытства буркнул канцелярист, его круглые, с красноватыми прожилками глаза были полны показного недоумения.

— Я так же был в номере 17-ом. И у хранителя Господних ключей… — Вопросительные знаки совершили еще одно замысловатое движение и замерли под совершенно невозможным углом.

«Какое странное лицо, — подумал Вениамин. — Похоже, что его части могут двигаться совершенно куда им вздумается».

Человек в костюме начал демонстрировать игрой бровей раздражение.

— Нам поступил циркуляр. — Он вынул из кармана развернутый лист бумаги формата А4, совершенно неизмятый! И начал скользить по нему глазами: — Где?… Вот! Что в чистилище поступила живая душа. И что, по соглашению, подписанному между нашими ведомствами, душа эта поступает в ведение нашего департамента. Сиречь — полиции времени. Я иду, как и полагается, в канцелярию, но никакой души там не нахожу.