Вернувшись в Роулингз, Пегги прошла прямо к себе в спальню. Всю дорогу из Эшбери-Хауса она промолчала, обнимая плакавшего Джереми. Девушка так и не посмела поднять глаза ни на Алистера, ни на Энн, неотрывно глядя на темную макушку мальчика. Пегги не осмелилась посмотреть даже на Эдварда, который в задумчивости сидел рядом с ней, тихий и огромный в темноте кабины.

Когда они с Эдвардом вернулись из портретной галереи, никто не проронил ни слова. На распоряжение лорда по поводу того, чтобы принесли их вещи, отозвалась лишь виконтесса, которая собралась с духом и осведомилась, почему это гости не могут остаться на обед. Эдвард только взглянул на нее. Их верхняя одежда появилась с удивительной быстротой, ее принесли лакеи в напудренных париках, и вся компания из Роулингза в молчании покинула Эшбери-Хаус. Молчание длилось в течение всего пути.

Говорил только Джереми, несчастный, безутешный Джереми, который вцепился в Пегги, как в спасительную соломинку, и все продолжал спрашивать, позволит ли она матери забрать его. Пегги поцеловала ребенка в лоб и заверила, что мать хочет, чтобы он остался в Роулингзе.

— Она просто хотела увидеть тебя, Джерри, — сказала Пегги. — Хотела посмотреть, каким ты вырос чудесным мальчиком. — Но ей так и не удалось окончательно успокоить Джереми.

Оказавшись в Большом зале Роулингза, Алистер, казалось, вновь обретший — хотя бы отчасти — свою непотопляемую жизнерадостность, предложил совершить рейд на кухню в поисках чего-нибудь съестного — в конце концов, должны же они пообедать. Но Пегги отказалась и вместе с Джереми направилась прямо в детскую Она с облегчением увидела, что чашка горячего шоколада и приготовленный кухаркой пудинг подняли дух мальчика Если бы можно было, думала она грустно, глядя в лицо уснувшего племянника, решить ее проблемы, съев что-нибудь сладкое…

Она знала, что, пока остается в детской, ограждена от любых объяснений. Там, за дверями, была Энн Герберт, ее отца Пегги обманула, заявив, что Кэтрин Роулингз умерла. Там был Алистер, которому она не только лгала, но и без всяких оснований дала повод думать, что может ответить на его чувство восхищения ею, когда на самом деле прекрасно знала, что любит Эдварда Роулингза. И, наконец, там был Эдвард.

Но ведь она не лгала Эдварду, хотя пыталась. Нет, здесь ее грех в недоговоренности. Рассказав ему, что Кэтрин Роулингз не умерла, она утаила, что сестра — содержательница публичного дома и что она повинна в смерти его брата. Разве может мужчина ответить на любовь женщины, чья плоть и кровь повинна в таком? Даже в лучшем из миров, где человека судят по его собственным деяниям, а не по тому, кто его родня, Пегги не могла представить, чтобы мужчина мог простить что-либо подобное. Даже такой мужчина, как Эдвард Роулингз.

Из тех троих, кого Пегги считала наиболее пострадавшими от ее лжи — при этом она даже не принимала в расчет людей вроде миссис Прейхерст и Люси, а также всех тех, кто будет шокирован и задет, когда всплывет правда (а виконтесса уж постарается, чтобы все стало известно как можно скорее), — менее всего заслуживала этого Энн Герберт. Поэтому, когда Джереми уснул, Пегги зашла в комнату к своей подруге.

Энн сразу же отозвалась на тихий стук Пегги и с порога заявила, что ей все равно, будь она хоть сестрой сатаны, — они подруги и останутся такими навсегда. Пегги понимала, что должна все объяснить подруге, но, как только она начала говорить, та отказалась слушать. Энн схватила обе руки Пегги и сказала:

— Все это не стоит и выеденного яйца, Пегги. То, что ты сделала, сделала во имя любви к Джереми, желая ему всяческого добра.