— Происшествия какие-то были в эти дни?

— Побег военнопленных неделю назад. Штук пять квартирных краж, два пожара и остальное, по мелочи.

— Военнопленные. Сколько сбежало?

— Шесть человек. Все бывшие офицеры. Их бараки километрах в ста пятидесяти от города находятся, поэтому я только краем уха про них слышал, — очень спокойно доложил мэр города о том, что не входит в его компетенцию и зону ответственности.

— Неделю назад сбежало шесть китайских Клановых офицеров и их до сих пор не поймали, — более чётко сформулировал я ту новость, на которую сразу обратил своё внимание.

Так-то побеги военнопленных, особенно в первые полгода, у нас случались довольно часто.

Но специфика Маньчжурии, а особенно "любовь" местного населения к китайцам, давали свои плоды, и если верить статистике, то только один побег из двадцати можно было считать условно удачным.

Почему условно? Так могли и сами маньчжуры где-то прибить беглых и прикопать их по-тихому. Здесь такое запросто. Не любят маньчжурские крестьяне что-то лишний раз властям докладывать, а оружия, после наших боёв с китайцами, в их хозяйственные руки много попало. Думаю, не ошибусь, если скажу, что в любой деревне на сто домов не меньше пятидесяти винтовок и карабинов отыщется.

Тут самое время вспомнить и про остатки маньчжурской армии, превратившейся когда-то в партизанское формирование. После того, как мы выбили китайские Кланы, многие из них разбежались по домам, и лишь спустя год — другой, начали возвращаться обратно, предпочитая привычную гарнизонную службу тяжёлой крестьянской работе.

Но, что характерно, уходили они по домам с оружием, а вернулись на службу с пустыми руками и далеко не все. Примерно половина бывших вояк так и остались в деревнях.

Если рассуждать логически, то никому, кроме китайцев, российские чиновники вообще не нужны. У тех хоть какой-то смысл в таком действии имеется. Допустим, вывезти толстобрюхих министерских сластолюбцев куда-нибудь к себе в Китай, а потом, крайне осторожно и конфиденциально, потребовать за них выкуп от родни.

Для китайцев такой выкуп — это большие деньги. Огромные. Целое состояние, которого даже внукам хватит, а для меня — это потеря репутации и денег для казны Маньчжурии и для себя лично.

Я в Харбине не просто так столько времени просидел. У меня десятки инвесторов сейчас предложенные им проекты рассматривают. И не только из России.

Японцы уже год, как присматриваются к маньчжурским землям. Далеко не самым плодородным, и с точки зрения сельского хозяйства — практически бесперспективным. Вот только кок-сагызу глубоко фиолетово на плодородность земли. Каучуконосный одуванчик отлично себя чувствует на местных небогатых и слегка засолённых почвах.

Корейцы просят прокат. Практически — весь ассортимент, главное, чтобы его было побольше. Готовы на пару листопрокатных станов разориться, лишь бы вся сталь с них в Корею шла.

Наши железнодорожники требуют колёсные пары. Железных дорог в стране всё больше и больше, оттого у них образовался дефицит вагонов. Особенно в нашем, восточном направлении, с его очень длинным плечом перевозок. С колёсными парами их припёрло настолько серьёзно, что они готовы обсуждать создание акционерного общества, предложив мне со своей стороны вложить в это дело порядка пяти миллионов рублей.

И таких проектов ещё несколько, если брать из наиболее крупных.

По сути, у Маньчжурии пока всего лишь три серьёзных источника дохода: сталь, золото и железная дорога.