— Мне пора, — сказал Сарафанов, с трудом подымаясь и направляясь в ванную. Долго стоял под душем, среди хрома и кафеля, глядя на множество разноцветных шампуней, сознавая, что над ним совершили жестокий опыт.

Дина Франк провожала его до дверей, босая, в небрежно накинутом халате, соблазнительная, торжествующая.

— Еще увидимся, — сказала она. Бросая на нее прощальный взгляд, он вдруг изумился ее сходству с Юдифью. Сильная и прекрасная, исполнившая долг перед богоизбранным народом, она выносила из шатра золоченое блюдо с отрубленной головой Олоферна. Его, Сарафанова, головой.

Глава двадцать восьмая

Все эти бурлящие недели, состоявшие из зрелищ и встреч, он почти не бывал дома. Покидал загородный коттедж ранним утром, возвращаясь к полуночи. И все это время, среди острых переживаний и жестоких столкновений, поглощенный своим стратегическим замыслом, исполненный мессианства, он чувствовал, как рядом присутствует его ненаглядная мать. Перед тем как покинуть дом, заглядывал в ее комнатку с брезжущим ночником, всматриваясь в ее маленькое, лежащее под одеялом тело, желая убедиться, что колышется от ее дыхания ткань. Не умея различить среди подушек и шалей ее голову, молил Бога, чтобы это дыхание длилось как можно дольше, чтобы этот ночник не угасал в ее комнатке еще много ночей. После кромешного дня, измотанный, взорванный впечатлениями, он возвращался домой. Мать ждала его, протягивала навстречу руки, когда он появлялся. Он ловил ее пальцы, слабо, нежно сжимал.

— Алеша, я ждала!.. Как хорошо, что ты вернулся!..

Он старался ей что-то рассказать из того, что случалось за день. Она не слышала, переспрашивала. Он брал изготовленный сиделкой Лидией Николаевной слуховой прибор — картонную трубу с рупором, сделанным из пластиковой бутылки. Приставлял к материнскому уху и рассказывал какие-нибудь милые пустяки о прошедшем дне, умалчивая о грозных, наполнявших его жизнь деяниях. Мать удовлетворенно слушала, кивала, не понимая смысла многих произносимых слов. Радовалась звучанию сыновнего голоса, дорожа этими краткими минутами их общения.

Она стремительно слабела и таяла. Все время спала и дремала. Отказалась от упражнений, которые еще недавно добросовестно выполняла, хватаясь за специально сооруженные рукоятки в стене, подтягиваясь и садясь. Лежала целыми днями. Казалось, уменьшалась, догорала, светилась последним гаснущим светом. Когда хотела что-нибудь сказать, не находила самых обычных слов. Эти слова исчезали из ее памяти, словно кто-то их вычеркивал всё в большем и большем количестве. Ее память была нескончаемой рукописью с вычеркнутыми словами и фразами, целыми абзацами и страницами. Скоро вся эта рукопись превратится в сплошной зачеркнутый текст с несколькими сохраненными фразами: «Как я устала… Мой Алеша… Люблю…»

Он любил ее страстно и слезно. Страшился того неизбежного близкого дня, когда ее не станет и он окажется один на земле. Молился о продлении ее дней. Просил у Господа взять дни его собственной жизни и передать матери, чтобы она задержалась на земле, не оставляла его беззащитным и одиноким.

Она протягивала ему руки. Он брал их, слабо сжимал. Руки были горячие, легкие, сухие, в темных венах, со сморщенной кожей. Они ничего не говорили друг другу, просто сидели. Их руки были вместе, их жизни были вместе. Он чувствовал, как кто-то невидимый и бесшумный их разлучает.