Священник раскрыл один из своих маслянистых флакончиков. Макнул малой кисточкой. Стал бережно, как иконописец, прикасаться кистью к материнскому лбу, приговаривая:

— Помазуется раба Божия Анна елеем радования, во имя Отца, и Сына, и Святаго Духа…

Сарафанов испытывал благоговение. Его коснулись волшебные силы. Не было недавних злых помышлений. Он удалился и отпал от своих сокрушительных грозных намерений. Его оставили страхи предстоящей разлуки. Он верил в нерасторжимость их с матерью связей и чувств. Был помещен в прозрачное золотое сечение, в котором материя становилась духом, менялась симметрия мира. Он, сын, присутствовал при крещении матери, словно был ее крестный отец. А она, его мать, помолодевшая, с блеском воды на лице, с маслянистой каплей на лбу, была ему крестной дочерью. И все они были приняты в небесном чертоге, были чадами Божьими.

На другой день Сарафанов отвез мать в клинику. Передал в руки врачу-кудеснику Зуеву.

— Алешенька, навещай меня, — устало произнесла мать, озирая белоснежную палату с капельницами и экранами, по которым нескончаемо тянулись разноцветные волнистые линии.

Глава двадцать девятая

Сарафанову принесли письмо, на котором острым, скачущим почерком было выведено имя отправителя — его друга, писателя Николая Заборщикова. Сарафанов вскрыл конверт и читал.

«Любезный сударь Алексей Сергеевич, сердечный друг Алеша, с опозданием благодарю тебя за твои щедрые благодеяния, за бескорыстную помощь, которая так меня поддержала. На твои дарения я утеплил терраску, превратил ее в уютный кабинетик, где теперь могу безмятежно работать над книгой, грея ноги в валенках, а спину о печь-голландку. В избе же работать невозможно, ибо дым коромыслом от детей, на которых покрикивает моя благоверная Татьяна, да еще берем в дом с мороза кота и гончую собаку.

Дорогой Алеша, кинь ты хоть ненадолго свой московский Вавилон и приезжай ко мне в гости. Как бы нам было хорошо повидаться в деревне. Погуляем по белым лесным дорогам, наговоримся досыта вечерами у горящей печи. Попарю тебя в бане, а Татьяна испечет нам пироги с грибами, картошкой и луком.

Очень меня вдохновили твои слова о «Пятой Империи» русских. Все думаю, как бы нам, русским людям, соединиться и стряхнуть с себя поганое иго. Вновь во всей красе и величии возвести нашу ненаглядную Россию. Хотел бы продолжить наши разговоры, высказать мои взгляды на эти и многие другие проблемы. Может, соберешься и нагрянешь?

Жду тебя с нетерпеньем. Твой друг, запечный философ Николай Заборщиков».

Письмо тронуло и взволновало Сарафанова. Захотелось кинуть все и помчаться к другу в рязанское захолустье. Оказаться среди белых снегов и красных морозных сосняков. Полюбоваться на синее вечернее небо, в котором драгоценно мерцает первая звезда. Увидеть любимое, бородатое лицо друга. Услышать его глубокомысленные речи, навеянные природой и деревенским житием. Дал себе слово при первой возможности навестить друга. Хотя возможность эта и не казалась столь близкой.

И вот он опять находился у Маши, в ее милом доме, напоминавшем часовню, где мягко, в цветных лампадах, колыхались огни, висели на стене разноцветные холсты, пахло тонкими духами и нежными материями. Ее каштановые волосы с вишневым отливом ниспадали на голое плечо. Глаза, остановившиеся, восхищенные, смотрели на него неотрывно. Он только что пережил наваждение, когда под веками распахнулось иное пространство, в котором рушился ослепительный жаркий дождь, наполняя мир блеском, счастьем, ускользающим прозреньем. Теперь он лежал без движенья, словно в этом слепящем дожде у него обгорели крылья, и он упал на мягкие подушки, на бархатистую ткань дивана. Любимая женщина возвращала жизнь его бездыханному телу, окружала его волшебными светильниками, запахами благовоний и эликсиров.

— Как будто облетел Вселенную, — говорил он, слабо касаясь ее руки.