— Начинаем обряд крещения, — возгласил отец Петр и раскрыл потрепанную книжицу. — О имени Твоем, Господи Боже, истины, и единороднаго Твоего Сына, святаго Твоего Духа, возлагаю руку мою на рабу Твою Анну, сподобящуюся прибегнут ко святому имени Твоему, и под кровом крил Твоих сохранится… — священник протянул большую, с сильными белыми пальцами руку и накрыл ею седенькую, беззащитную голову матери. Она покорно и устало сомкнула глаза, во всем полагаясь на волю окружавших ее людей, сотворяющих с нею неясный, пугающий обряд, в котором она уступала себя во власть огромных, безымянных сил, тех, что уводили ее из жизни земной, провожали в иную жизнь, неземную. От этой материнской обреченности, беззащитности, от ее покорности и смирения у Сарафанова заболела грудь и глаза затуманились голубоватой влагой. — Отстави от нея ветхую оную прелесть, и исполни ея еже в Тя веры, и надежды, и любве…

Сарафанов слушал, слабо покачиваясь, глядя, как отражается в алюминиевом тазу свеча. Бородатый псалмопевец, окружавший мать прихотливой вязью старозаветных слов, прилепивший к алюминиевой купели худую свечку, крестил мать и одновременно отпевал огромную эпоху, отпускал с миром громадное завершенное время, к которому принадлежала мать. Красная конница врывалась в городки и селенья. Красные косынки пламенели на головах комсомолок. Красные транспаранты пузырились на корпусах громадных заводов. Красные ромбы кровенели на лейтенантской гимнастерке мужа. Красное зарево колыхалось над горящим Смоленском. Огромный мир, в котором протекла материнская жизнь, этот бунтующий мир, вырванный из канвы времен, завершался с крещением матери, смирялся с неизбежным своим завершением, успокаивался в лоне истории. Свечка, горящая над зеркальцем воды, стояла у изголовья усопшего века. Этот «красный век» слился с «белым веком», и оба они стали единой рекой. Крещение матери знаменовало примирение «красных» и «белых», открывало путь рождению «Пятой Империи». Крестины матери возвещали рождение нового царства, и она, уходя, благословляла его. Так думал Сарафанов, не умея сдержать прозрачных слез.

Отец Петр деловито и добросовестно читал молитву над обессиленной матерью, а потом наклонился к ней и твердо, наставительно, приблизив губы к ее уху, произнес:

— Раба Божья Анна, будешь слушать мои вопросы и повторять за мной, что скажу. Понятно?

Мать слабо кивнула.

— Отрицавши ли сатаны и всех дел его, и всех ангелов его, и всего служения его, и вся гордыни его… Отвечай: «Отрицаюся».

Мать испуганно возвела на него глаза и чуть слышно повторила:

— Отрицаюся…

Священник продолжал вопрошать, настойчиво извлекая из матери ответы, и та вторила ему: «Отрицаюся», отрекаясь от своей огромной прожитой жизни, передавая ее во владение кому-то огромному, властному, что забирал у нее обратно дар, который когда-то вручил.

Отец Петр взял со столика кадило, запалил от свечки таящийся в нем уголек. Ловко перебирая цепочки, закачал, замотал резным металлическим коконом, раздувая малиновую сердцевину, из которой потянулись, воскурились сладкие голубые дымки. Священник раскачивал кадило, развешивая по комнате душистые нетающие завитки. Мать со своих подушек смотрела, как наполняется ее комнатка таинственным дымом, в котором растворялись все предметы, исчезали пузырьки и флаконы на столике, акварель на деревянной стене, и все растворялось в сладостном забвении.

Сарафанов испытывал головокружение. Вдыхал сладкий дым, в котором светилось материнское лицо, ее белый платочек, ее морщины.