Она опустилась на колени, ее шаль развязалась и опала. Умоляя, она смотрела на него снизу вверх. Он почувствовал, что погибает. Испытывая невыносимую боль, боролся с помрачением.

Вышел из комнаты. Слышал, как сзади металлическим поцелуем чмокнула дверь.

Часть четвертая

Озаренная сфера

Глава сороковая

Он вышел из подъезда и увидел, как у его «мерседеса» стоит незнакомец, разговаривает с водителем через опущенное стекло. Было ясно, что это соглядатай, агент врага, уже подкупивший шофера, ожидавший появления его, Сарафанова, чтобы схватить и отправить в тюрьму. Крадучась вдоль фасада, он пробрался к торцу, обогнул дом и через заснеженный пустырь, на котором кто-то укутанный в шубу выгуливал мясистого дога, метнулся к проезжей части. Утопая в снегу, оглянулся и увидел над крышами Останкинскую башню, серебристую, сияющую, окруженную чуть заметными спектрами. Казалось, огромная кобра поднялась на хвосте, раздула чешуйчатую шею, заглядывает на Сарафанова маленькой зоркой головкой. Путаясь ее всевидящего взгляда, Сарафанов остановил проезжавший мимо «жигуленок».

— Куда? — спросил румяный толстячок.

— На Третье кольцо, — наугад произнес Сарафанов, втискиваясь на сиденье, стараясь спрятаться от жалящего змеиного ока.

«Жигуленок» бодро юлил в потоке. Толстячок врубил жизнерадостную звонкую музыку. У ветрового стекла раскачивались амулеты, зайчики, чертики. На присоске был закреплен гуттаперчевый морской пехотинец с американским флагом. Тут же, приклеенная скотчем, красовалась православная иконка. «Жигуленок» напоминал веселую лавочку сувениров, где предлагался товар на все вкусы.

— Сегодня в городе такое творится. То одну магистраль перекроют, то другую. Дивизию внутренних войск пригнали. Кремль оцепили. Смехота!

Сарафанов вжался в сиденье, безумно переводя взгляд с американского полосатого флага на золотистую иконку Богородицы. Не знал, куда едет, — лишь бы подальше от чешуйчатой иглы, ее всевидящего ока, тонкого луча, которым она его настигала, пронзала раскаленный обезумевший разум.

Водитель оживленно болтал:

— Сам видел, ОМОН машины останавливает, водил выволакивают из салона и мордой на асфальт. Шмон устраивают, багажники вскрывают. Если кто что вякает, бьют в морду без предупреждения. Говорят, оружие ищут. Будто в Москву из Кантемировской дивизии переодетые офицеры проникли, ввезли оружие. Хотят брать штурмом американское посольство, посла — в заложники, требовать вывода войск из Ирака… Говорят, ищут какого-то террориста, Сапрофанова, что ли. Он, говорят, какую-то бомбу построил, из полония. Хочет ее рвануть. От нее в первый день два миллиона умрет, на другой день еще два миллиона, а остальные будут корчиться с неделю и отдадут концы. Фотороботы этого Сапрофанова повсюду развешивают. Я сам видел. На одной фотке он на бабу похож, с длинными до плеч волосами, как певец Леонтьев. На другой — лысый, мордастый, как актер Бондарчук. Поди разбери.

Толстячок тараторил, ловко меняя ряды, нырял среди машин. Сарафанов, слушая его болтовню, вдруг углядел среди забавных зверьков, разноцветных флажков, нарядных брелков, что наполняли машину, маленькую шестиконечную звездочку, сверкавшую, словно снежинка, на лобовом стекле «жигуленка». Она нежно переливалась, меняя цвет, розовая, изумрудная, золотистая, словно перламутровое существо. Звездочка была живой, перемещалась по стеклу, пульсируя шестью щупальцами. Была связана с телеизлучением, которое настигало Сарафанова в машине. Теперь останкинских башен было не две, а четыре. Они высились по разные стороны Третьего кольца, будто перемещались вслед за машиной. Сарафанов всматривался в городской ландшафт, и среди золотых куполов Новодевичьего монастыря, пышных Воробьевых гор, далеких строений Академии наук стояли останкинские телевышки, как громадные, воздетые на хвостах кобры.