Превозмогая страх, борясь с наваждениями, Сарафанов небрежно, как ему казалось, попросил водителя:

— Вот здесь давай-ка сверни. Мне как раз на Комсомольский. Пока еще бомбу не взорвали.

Вышел из машины, сунув хозяину крупную купюру. Смотрел, как удаляется «жигуленок» и на стекле, как росинка, переливается игривая искорка.

Желая укрыться, ускользнуть от всевидящих глаз телебашен, Сарафанов остановил пролетавшее мимо такси.

Угрюмый, небритый таксист поинтересовался:

— Куда?

— На Садовую. Куда-нибудь ближе к Таганке…

Нырнул в машину, прячась от преследующих башен. Рассудок его пылал.

Таксист включил радио. Жизнеутверждающий диктор, привыкший ерничать и иронизировать, произнес:

— А что бы вы сделали, дорогие слушатели, если бы повстречали главного заговорщика Сарафанова? Позвонили в милицию и следили бы за его продвижением? Вступили с ним в схватку, стараясь задержать? Или поспешили увильнуть, следуя принципу: «моя хата с краю»? Давайте голосовать…

Башни гнались за такси, перескакивая Москву-реку, как огромные истуканы. Перепрыгивали Садовое кольцо, охватывая Сарафанова с разных сторон. Их было с десяток, останкинских телевышек, которые топотали по Москве, создавая для такси ловушки, вставая неожиданно то на Октябрьской площади, то у Павелецкого вокзала, поодиночке, группами. Обменивались сигналами, сбрасывали с вершин сгустки плазмы, брызгали лучами, впиваясь в такси.

«Куда мне деться?.. — вопрошал он. Не себя, ибо был обезглавлен, наделен чужим обезумевшим разумом. И не Бога, ибо был отринут, отдан во власть чародеям и оборотням, принявшим обличье останкинских вышек, во власть гигантскому всеведающему моллюску. — К Заборщикову!.. — вспомнил он про письмо. — К милому другу!.. В рязанскую глухую деревню!..»

Эта мысль показалась спасительной. Он выберется из Москвы, и башни его не настигнут. Остановятся как вкопанные перед Кольцевой дорогой, не смея переступить волшебный круг, где кончается их сатанинская власть и начинается необъятная, сирая, заваленная снегами Россия, над которой еще не властны злокозненные лютые силы. Туда, за Кольцевую, прочь из Москвы, к милому другу Заборщикову.

Таксист повернул к нему суровое, невыбритое лицо, и оно показалось ему похожим на лицо одного из советников президента, ратующего за интернационализацию природных ресурсов России. Это сходство ужаснуло Сарафанова. Агенты были повсюду. Оборотни обступили его. Но он не подал вида. Направлял такси в сторону Таганской площади, и дальше, по Пролетарскому проспекту, в Текстильщики, Кузьминки, ближе к Кольцевой, где обрывалась магическая власть чародеев.

— Вот и ладно, — произнес Сарафанов, когда они почти приблизились к Кольцевой, — премного вам благодарен, — он протянул таксисту пятисотрублевую купюру. — Конечно, это пустяк по сравнению с тюменской нефтью и ямалским газом, якутскими алмазами и сибирской древесиной, но все-таки кое-что!

Шаловливо кивнул, отпуская прочь желтую, в клетках машину.

Он ускользнул от оборотня. Можно было изловить другую машину, помчаться к Казанскому вокзалу, на электричку, идущую до Рязани, и оттуда попутками, автобусами, зарываясь в неоглядную русскую провинцию, в седые леса, студеные поля, добраться до деревни Заборщикова, укрыться от погони и казни. Однако его истерическая прозорливая мысль тотчас углядела опасность. Наверняка все вокзалы и аэропорты наводнены агентурой, соглядатаями спецслужб, обклеены его, Сарафанова, фотографиями.