Трезвенники среди контингента сторожей и подсобников тоже не преобладали. Даже три совмещенных ставки давали мизерную сумму. Найти желающего заняться хлопотливым делом (пусть, как Степаныч, пьющего, немого и браконьерствующего) было трудно. А увольнять найденного просто глупо.

Но Горлового подталкивал к такому решению страх — глубинный, затаившийся на дне подсознания страх.

...Однажды поздним вечером Горловой заинтересовался слабым отблеском света из подсобки. И заглянул сквозь мутное стекло.

Вопреки опасениям (или надеждам), собравшихся на тайную вечеринку подростков-токсикоманов начлаг не обнаружил. За шатким столом, сервированным свечой, стаканом и бутылкой водки, сидел Степаныч — спина упиралась в стену, голова откинута, глаза закрыты...

Разочарованный начальник отправился дальше, когда его догнал приглушенный, тоскливый, раздирающий душу вой — из подсобки. Звуки казались чуждыми для горла человека — так может выть волчица у разоренного охотниками логова. Затем высокий, переполненный болью и тоской вой-стон сменился другим — хриплым рычанием, полным обреченной ненависти.

Горловой тогда судорожно передернулся, втянул голову в плечи и резко ускорил шаг, почти перейдя на бег.

За суетой последующих дней он почти забыл, — вернее, заставил себя забыть этот случай. Но что-то покалывало глубоко засевшей занозой при виде Степаныча, — непонятное чувство необъяснимого стыда... И — опасение. Опасение, рождавшее напряженный дискомфорт в присутствии седого и немого сторожа.

От источников дискомфорта Горловой привык избавляться.

Глава 2

05 августа, 08:12, Пятиозерье, лес

ЧП случилось в самом начале обратного пути.

Они добрались до конечной точки маршрута — маленького родника, журчащего в срубе из осклизлых досок. Света ополоснула разгоряченное лицо. Пробиркин сделал несколько жадных глотков. Назад двинулись другой дорогой — высоким берегом озера, среди выгоревших, пожелтевших покосов.

Велосипед подпрыгнул на глубокой рытвине. Камера лопнула приглушенным выстрелом — Света остановилась и развернулась. Доктор слез со своего двухколесного друга и сокрушенно ощупывал колесо. Лицом он напоминал малыша, уронившего в лужу с трудом выпрошенное у мамы мороженое.

— Вот говорил, говорил мне Федор Палыч, что старая резина, что нельзя туго накачивать... — Причитающий Пробиркин попробовал снова оседлать своего Росинанта.

— Не надо, Сережа, — остановила его Света. — Обод согнешь... Ничего не поделаешь, катить придется.

Теперь бежали оба. Света впереди, налегке. Сзади пыхтящий и спотыкающийся Доктор Пробиркин влачил не оправдавшее надежд средство передвижения. Вскоре он стал отставать — десять метров, двадцать, тридцать — в лес Света вбежала уже одна.

«...Смешной Пробиркин, — думала она, — три недели молча катается следом... может и вправду влюбился?.. Девчонки из старших отрядов уже похихикивают, увидев нашу возвращающуюся из леса парочку...»

За двадцать семь лет она как-то уже привыкла к тому, что никто и никогда в нее не влюблялся. Нет, конечно, бывали в юности, да и сейчас случаются авантюрно-любовные приключения, вспоминаемые почему-то исключительно со смехом. Но привлеченные симпатичной внешностью и покладистым характером мальчики — юноши — мужчины при более близком знакомстве теряли первоначальную напористость, постепенно отдалялись и исчезали из ее жизни.

«Тебя можно любить только издали, как „Мадонну“ в Эрмитаже.