И это было неплохо. Чистая койка, хорошая еда, полно народу, с кем поговорить, когда он решит, что хочется разговаривать. Мало ли отличных музыкантов отсидели срок? Неплохо, нет. Вот только эта флуоресцирующая оранжевая роба с буквами «ТЮРЬМА» на спине не нравится. Но такое унижение вполне можно вынести.

Он подметал пол в дневном помещении, когда за ним пришли двое бандитов. Не заключенных, а охранников. Моатс, с бритым черепом и родимым пятном на лбу — Кочевника предупредили другие парни, что смотреть на это пятно не надо, потому что Моатс ну очень, очень, очень не любит, когда на него пялится такая шушера, как они, — и Кингстон, черный тощий парень с бородкой, с напряженной полуулыбкой на лице и татуированными змеями на веревках-мышцах предплечий.

— Чарльз, — сказал Кингстон, — там тебя хотят видеть. Прям щаз.

— А кто? — спросил Кочевник.

— Шевелись давай, — сказал лысый с пятном и ткнул большим пальцем в сторону красной стальной двери.

— Никого не хочу видеть, — ответил Кочевник.

— Тебя не спрашивают, — сказал Кингстон. — Оставь щетку и пошли.

Кочевник прикинул варианты. Эти двое стояли перед ним, не напряженные, но готовые. Серьезные ребята, дело знают и шутить не будут.

Он отставил щетку и пошел за Кингстоном. Лысый шел сзади почти вплотную.

Кингстон сунул в слот двери пластиковую карту, потом отпер дверь ключом. Кочевник вышел в голый коридор, выкрашенный серовато-белой краской, с дверями по обе стороны. Дверь за ним закрыли и заперли. Моатс дал ему тычка в спину — просто так, потому что мог.

Кингстон открыл другую дверь, уже без ключа.

— Заходи, — велел он. — Садись и жди.

Потолочные флюоресцентные лампы ровным светом освещали стол и три стула, один напротив двух других. Стены черные, такие же голые, как в коридоре. Доска объявлений, на которой ни одного объявления не приколото. И здесь стоял запах, будто охранники забегали покурить тайком.

— А кого…

«…мне ждать?» — хотел он спросить, но Моатс и Кингстон уже вышли и закрыли дверь. Кочевник не слышал, чтобы повернулся ключ в замке.

Он сел на край стола лицом к двери. Хоть убей, не мог понять, в чем тут дело. В чем бы оно, впрочем, ни было, ему оно не нравилось. Было у него чувство, что если он сейчас откроет эту дверь, то может вернуться в камеру за вязанный узлом.

Примерно через тридцать секунд дверь отворилась и вошел человек. В руках у него была коричневая папка. Он закрыл за собой дверь и взглянул Кочевнику в глаза лишь тогда, когда сел по другую сторону стола.

Они посмотрели друг на друга в упор.

— Вы влипли в историю, Джон, — сказал этот человек.

Первым побуждением Кочевника было мысленно пожать плечами и остаться сидеть с каменной мордой, как вели себя другие заключенные, когда пытались сделать хорошую мину под давлением или в отчаянии, но он это го делать не стал, потому что пришедший сказал правду и без выпендрежа, что следовало уважать. Все же Кочевник не ответил и несколько секунд просидел, пытаясь составить мнение о посетителе.

Это был мужчина лет пятидесяти, в хорошей физической форме. Седые коротко стриженные волосы отступали от висков и напоминали тугую шапку. Выбрит так чисто, будто бритва для него — предмет культа. Военный? Густые брови все еще черные, глаза — бледно-голубые, как небо. Квадратный подбородок героя комиксов, но искривленный нос боксера, которому несколько раз крупно не повезло на ринге. Одет в джинсы и темно-серую тенниску. Кочевник успел заметить, что у него черный ремень и черные кожаные туфли с дырочками. Рост где-то шесть футов с дюймом, широкие плечи, руки такие, будто он зарабатывает на жизнь колкой дров.