Он знает про Олар Этиль, Гадающую по костям, обрекшую их на вечные страдания. И ничего не чувствует. Она так же глупа, как и остальные. Так же слепа, так же склонна к ошибкам, как все гадающие, вливавшие силу в Ритуал. «Убьешь ее, Первый Меч? Если так, то в одиночку. Мы для тебя никто, но и ты для нас никто.

Да не обманется глаз. Мы не армия.

Мы не армия».

Ном Кала заметила, что гадающий Улаг Тогтиль идет рядом. Он, вне всякого сомнения, величайший воин среди всех виденных ею Имассов. Кровь Треллей. Она гадала, каким он был во плоти. Хотя очевидно: устрашающим, с широким клыкастым ртом, глаза маленькие как у ледового кабана. Она мало что помнила о Треллях — в ее времена они почти пропали, оказавшись среди первых племен, истребленных людским родом. Нельзя даже быть уверенной, что это настоящие воспоминания — скорее они прокрались в нее от оршайнов.

Что за горькая кровь. Потоп гнусных чувств, спутанных желаний, бездна отчаяния и бесцельная ярость. Она словно под осадой. Оршайны воистину истерзаны, духовно сокрушены. Ни она, ни родичи не нашли защиты от бесконечного потопа. Они прежде ни с чем подобным не сталкивались.

Но от самого Первого Меча — ничего. Ни обрывка мыслей, ни намека на эмоции. Неужели он попросту лишен душевной жизни? Или его самоконтроль столь совершенен, что самые настойчивые ее атаки кажутся слабыми как дождь против камня? Загадка Оноса Т’оолана не давала ей покоя.

— Мера милосердия, — вторгся в ее раздумья Улаг.

— Что, Гадающий по костям?

— Ты тоже истекаешь кровью, Ном Кала. Все мы заблудшие. Кости трясутся, тьма кружится в провалах глаз. Мы считаем себя творцами мыслей и чувств, но я думаю иначе.

— Неужели?

Он кивнул: — Мы летим по его следу. Такое насилие, такая ярость. Она пожирает нас и принимает форму съеденного. А мы верим, будто сами принимаем решения. Очень тревожно, Ном Кала. Скоро ли мы накинемся друг на друга?

— Разве в этом мера милосердия? — удивилась она.

— Зависит…

— От чего?

— Насколько тонок Онос Т’оолан.

— Прошу, объясни.

— Ном Кала, он сказал, что не призовет нас к покорности. Не будет обычным Т’лан Имассом. Это важно. Знает ли он, какой ущерб причиняет, просто проходя мимо? Думаю, да.

— И ради чего всё это?

— Увидим.

— Ты веришь в него, не так ли?

— Вера — странная вещь. Для Т’лан Имассов она стала лишь бледным призраком памяти. Может быть, Ном Кала, Первый Меч желает вновь пробудить ее в нас. Сделать нас не просто Т’лан Имассами. Поэтому он нас не подчиняет себе. Наоборот, показывает свободу смертности, которую мы считаем давно утерянной. Как живые командуют сородичами? Как может действовать армия, если в каждом солдате гнездится хаос, бушуют несовместимые желания?

— К чему показывать нам такое? Мы не смертные. Мы Т’лан.

Он пожал плечами: — Пока у меня нет ответа. Но, думаю, он всё нам покажет.

— Пусть не ждет слишком долго, Гадающий.

— Ном Кала, — поглядел на нее Улаг Тогтиль, — мне кажется, некогда ты была красивой.

— Да. Была.

— Хотел бы я поглядеть на тебя тогда.

Она покачала головой: — Вообрази, как больно было бы тебе теперь.

— Ах, ты права. Мне жаль.

— И мне, Гадающий.

— Мы уже там? Ноги болят.

Драконус встал и обернулся, глядя на полукровку-Тоблакая.