Кирилл сбросил одежду и распластался на этом песке, один в целом мире. Над камнями дрожали нагретые слои воздуха. Открытая ветрам Японского моря бухта благоухала уникальным смешением запахов. Сохнущие водоросли, кедровая смола, соль и почему-то ваниль — всё сливалось буквально на глазах в горячих слюдяных струях.

Кирилл захотел пить и потянулся было к сумке, где лежала полная фляга, но, вспомнив рассказы бывалых людей, передумал и принялся разрывать песок. Сухой слой оказался довольно тонким, и руки всё с большим усилием вгрызались в плотно прибитые, напитанные влагой крупицы. Неустанно давя на берег, море надёжно подпирало дождевые воды. Не прошло и получаса, как образовалась вполне солидная ямка, на дне которой выступила мутная лужица. Ждать, пока вода отстоится, не хватило терпения.

Кирилл приложился к фляге, неторопливо натянул ласты, надел пояс с куканом, взял маску, ружьё и заковылял к морю.

Дно замечательной бухты поначалу его не обрадовало. Там, где нет камней и растений, животные зарываются в песок. Поэтому он мог видеть только пластинчатых ежей и зелёных, как кузнечики, раков-отшельников с непомерно разросшейся правой клешней, которая не влезает в ракушку, а лишь прикрывает вход. Отшельники напоминали боксёров, прикрывающих перчаткой лицо от прямого удара левой. Поиграв с раками, прятавшимися всякий раз в свои раковины, Кирилл поплыл к гротам, на самый край бухты, где они уходят вниз двухметровыми гладкими ступенями. Ему казалось, что он пролетает над затонувшими зиккуратами Лагаша и Ура. Трудно было избавиться от иллюзии, что внизу лежит, уходя в туманную синеву, сотворённое человеком ступенчатое сооружение. На гладких ступенях, на светло-пепельном и тёплом по цвету, даже в воде, камне блистали лучами звёзды. Это были живые кометы, поднявшиеся из синих глубин ночи по зову халдейских магов и звездочётов. Их мнимая мягкость была обманчива, а красота свирепа и ядовита. Только кровавая актиния с чёрным, как брабантское кружево, узором могла поспорить со звёздами красотой. В узкой расселине Кирилл увидел одну такую готически великолепную актинию. В справочниках её не было. Про себя он назвал её Марией Стюарт. Зачарованный мистической красотой подводных гротов, Кирилл совершенно забыл про охоту. Лишь столкнувшись с вынырнувшим из тёмной норы лобастым каменным окунем, он инстинктивно наставил ружьё и нажал спуск. Но гарпун пролетел мимо и, потеряв скорость, канул сверкающей спицей в синие непроницаемые глубины. Окунь удивлённо распахнул зубастую пасть, лениво вильнул хвостом и пропал в пещере.

Выбрав капроновый линь, Кирилл перевернулся на спину, упёр рукоятку в живот и, преодолевая сопротивление сжатого воздуха, вогнал стрелу обратно в ствол. Он подумал при этом, что вряд ли станет когда-либо бить рыбу в этой бухте.

XIV

Приморский оказался вытянутым вдоль побережья рыбачьим поселком, утопающим в пыльной зелени. Дорога ныряла с холма на холм. Повсюду кружился прилипчивый тополиный пух. Встречные машины, за которыми, как за самолётами-распылителями, тянулись клубящиеся белые струи, взвихряли набившуюся в кюветы тополиную вату, и она хлопьями неслась в известковой мгле.

— По другой дороге, конечно, удобнее, — словно извиняясь, пояснил секретарь райкома. — Но мне специально хотелось показать вам наши укромные уголки.

— Конечно, — понимающе кивнула Рунова.

— Вон там, — Наливайко ткнул пальцем в ветровое стекло, за которым плясала непроглядная муть, — ещё одно гребешковое производство.