— Ничего ты не испортил! — запротестовала Светлана, с трудом следя за скачками его мысли, завладевавшей сознанием как бы помимо слов. — Только благодаря тебе я узнала такое… Не знаю даже, как назвать. Раньше я думала, что это просто красивая выдумка. Ты понимаешь?

— Я понимаю, — подчеркнул он протяжно.

— И я счастлива, что такое было со мной.

— Ты что-нибудь слышала про альбигойцев? — спросил внезапно Кирилл.

— Это такие еретики?

— Еретики, — подтвердил он, иронично дрогнув уголком губ. — Страшнее, пожалуй, и не придумаешь. Так вот среди лучезарных еретических трубадуров был один совершенно гениальный… Жаль, забыл его имя, но ничего — вспомню… Он учил, что истинная любовь должна навсегда остаться неразделённой. В противном случае ей нужно переменить своё имя. Отсюда — все!

— Что всё? — быстро спросила она, интуитивно догадываясь.

— Ощущение вселенской катастрофы… Мне вообще свойственно трагическое восприятие жизни, но оно бы не проявилось, Света, если бы я заранее не знал что всё кончится очень плохо. Так оно и случилось: ты не полюбила меня.

— Жарко становится. — Светлана вновь ощутила, сколь заразительны чужие переживания. — Пойдём к морю? — Схватив Кирилла за руку, она увлекла его за собой по ниспадающей тропинке.

Приглаженный отливом берег простирался широко и пустынно, как никогда.

— Не будем выяснять отношения, ладно? — отозвалась она на его бередящее душу молчание. — Пусть всё будет, как будет, а эти последние наши минуты не стоит отравлять горечью. Ведь всё прекрасно, Кирилл.

— Ты так считаешь?

— Конечно же!.. Ты только посмотри, какое сегодня волшебное море. Ни морщинки… Будешь купаться?

— Не знаю.

— А я буду, — она расстегнула пуговки, сбросила лёгкое платье к ногам и, грациозно переступив, побежала за отступающей линией пены, прекрасная и чужая.

Присев на камень, Кирилл следил за тем, как она с разбегу бросилась в воду и поплыла в опадающих брызгах, оставляя на мёртвой глади тяжело расходящийся след. Море больно сверкало сквозь лёгкую дымку и казалось бесцветным, а удаляющаяся головка — чёрной, как нефтяное пятно. Такими же тёмными выглядели и шапки качающихся водорослей, которые пригнал ночной тайфун, и силуэты дремлющих чаек, и проблеск играющей нерпы на линии скал.

Светлана была права. Жизнь кружила голову своей щемящей прелестью, зовя безоглядно отдаться убаюкивающему течению. На вечной сцене среди блистательных декораций слизывала прозрачная пена безымянный след. И тщётная мука понять обжигала чужой, в пространствах развеянной памятью.

Вдоволь накупавшись, Светлана вышла из воды, таща за собой спутанные гроздья саргассов, переплетённые грязно-зелёными нитями прибрежных водорослей.

— Смотри, какая прелесть! — она подбросила в воздух мокрый, янтарно просвечивающий комок, ловя рассыпающиеся лоскутья. — Как виноград! — И вдруг вскрикнула, схватясь за горло, и с жалобным стоном упала на колени.

Кирилла, как вихрем, сбросило с камня. В прыжке он успел увидеть, как она что-то оторвала от себя, бросила в сторону и повалилась на бок, взрыв ногтями песок.

— Света! — позвал он, опускаясь возле, и, осторожно перевернув на спину, приподнял ей затылок. — Что случилось?

— Как огнём обожгло, — прохрипела она, задыхаясь от боли. — Здесь, — вялым мановением пальцев показала на грудь и сомкнула веки.

Наклонившись, Кирилл заметил под ключицей небольшое пятно.