Ее глаза собирали свет, словно призмы. Свет пробивался сквозь листву, и они меняли цвет от фиалкового до коричневого, а потом – от темного до пронзительно голубого.

– Мы также, – она смотрела прямо на Фрэнсиса, – учим их, как больше не иметь детей.

– Контроль над рождаемостью?

– Да. Вы не одобряете?

– Если люди не хотят детей, они не должны их рожать. Для блага детей, по крайней мере.

– Некоторые, и черные, и белые, просто в ярости. Они говорят, что я учу этому, потому что сама не могу иметь детей.

– Это злоба и глупость.

– Ужасно хотеть ребенка и не иметь его, – тихо сказала она, – но хуже, когда у тебя шестеро, которых ты не можешь накормить и одеть, – она поднялась. – Вы закончили? У вас еще есть дела, и у меня тоже.

Они подошли к его машине.

– Вы знаете, – сказал он, берясь за ручку дверцы, – у меня странное ощущение, что я здесь уже был.

– Deja vu. Бывает.

– Я всегда очень чувствителен к окружающему меня: комнатам, домам, улицам. И не потому, что они красивы или значимы. Я бывал в прекраснейших местах, которые оставили меня равнодушным, и где, я знаю, я был бы несчастлив. Но я шел по улице в маленьком городке и радость наполняла меня.

– Вы чувствуете это здесь? Радость?

– Да. Нелепо, учитывая, что я ничего не знаю о здешних местах.

– Эти места могут быть жестокими. Нужно очень любить их, чтобы примириться с этим.

– Вы говорили совсем другое, когда рассказывали о карнавале и музыке.

– У медали две стороны, – ответила она.

Со мной, определенно, творится что-то странное, думал он.

– Не уверена, что Марджори понравилось бы здесь, – сказала Кэт, – она городской житель.

Он подвел черту:

– В любом случае, это всего лишь мечты. Спасибо, что согласились пообедать со мной.

Он не сказал, передайте привет Лионелю. Когда он тронулся с места, она махнула рукой.

Это было невозможно. И поэтому он женился на мне. Он бы отдал все, чтобы узнать больше.

Черт! Как несправедлив мир!

Две недели прошли в ожидании ответа от возможного покупателя. Марджори играла в теннис и плавала. Фрэнсис поехал в Элевтеру, хотя в этом не было необходимости. Он сидел в одиночестве на ступеньках террасы, а зеленые ящерицы шныряли между колонн. Он смотрел на поля и горы. Посадить на высоких местах бананы, сказала Кэт Тэрбокс. Фруктовые сады. Скот на лугу у реки.

«Я нашел свое королевство», – написал первый Франсуа в своем дневнике, который так потряс маленького Фрэнсиса, «где текут чистые реки, а воздух прозрачен».

Свое королевство! Крестьянин, бывший пиратом, ставший плантатором, носил в себе искорку поэзии.

Осторожно, Фрэнсис, не глупи с этой «искоркой поэзии». Поэзия еще никого не накормила. Тут же перед ним встал город, шкафы в конторе, телефоны, пересчет денег. Хорошо, если ты создан для этого, а если нет?

А для чего он, в таком случае, создан?

Он думал: мне не к чему возвращаться, я должен начать новую жизнь. Тогда почему не здесь? Почему бы и нет?

Он встал, возбуждение нарастало, как от вина. Возьми ответственность. Создай что-нибудь. Как стоит художник перед чистым холстом, как скульптор смотрит на глыбу камня, так человек может стоять перед заброшенной землей.

Он начал взвешивать все «за» и «против». Не может же всё быть настолько трудным! Конечно, ему придется многому научиться, как учились Герберт и Лионель.