Очень, очень аккуратно, по стеночке, я стал перебираться подальше от нее.

Но она меня почуяла. Гулко тявкнула.

И тотчас в глубине барака, заходясь лаем, ей отозвался по меньшей мере десяток голосов ее соплеменниц. Лай, многократно усиленный эхом, заметался по пустой внутренности здания.

В оконных проемах, продолжая брехать, замаячили мои новые неприятности.

Я снова побежал, хотя и знал, что в случае с собаками, будь они бешеные или просто дурные, этого делать никак не следует. Не стоит поворачиваться спиной и делать резких движений.

Я понесся как угорелый, позади раздавался истеричный лай.

Неожиданно я вылетел на асфальт. Снова оказался на какой-то улице.

Оглянулся по сторонам. Никого.

Вязкая серая пелена страха обволакивала меня клубком, забивалась в ноздри, в глотку, в уши. Приглушала звуки, стирала краски, мягко душила, не давая вдохнуть. Страх облепил меня. Я был как палочка для сахарной ваты, со всех сторон, во много слоев, облепленный вязкой серостью. Как веретено, на которое стремительно наматывается тугой клубок серых нитей, скрученных из страха.

Я побежал направо, хотя все ориентиры уже утратил. Тут везде одно и то же — высокие потемневшие от дождей заборы или здания по три-четыре этажа, рыжие кусты да голые черные деревья в клочьях бурой листвы. Легко заблудиться.

Я выскочил к каким-то истрепанным бетонным ступеням, ведущим вверх по пригорку. Резво взбежал по ним, и, чуть не нос к носу, столкнулся с каким-то странным суетливым существом.

Я замер, глядя на него.

— Ох, Царица Небесная! — затараторил я, размашисто крестясь. — Сгинь, сгинь! Прочь!

Парень, с которым я едва не столкнулся, попятился от меня, тараща безумные глаза, под которыми пролегли глубокие тени. Он был бледный и взъерошенный, с красными пятнами на щеках, в грязноватой куртке, измазанных глиной линялых джинсах и выбившемся из-под воротника шарфе кирпичного цвета.

Он был в моей куртке, моих джинсах и моем шарфе.

И лицо у него тоже было мое.

Парень со всех ног бросился прочь. А я побежал обратно по ступеням, едва не сваливаясь, в очередной раз наступил на шнурок, споткнулся.

Куда же деваться? Как мне выбраться из этого кошмара?

Я забежал за угол очередного забора, налетел на что-то мягкое, скользкое, страдальчески охнувшее. Я вскрикнул, рефлекторно подался назад.

Дождь стал сеять под углом, мелкими острыми капельками впился в разгоряченное лицо.

Передо мной была вчерашняя тетка. Та, у которой я спрашивал дорогу до улицы Советской. Я узнал ее по тем же самым пакетам с котятами на боках, что она тащила и вчера. Она таскает их второй день подряд?

— Что вы носитесь, как угорелые?! — визгливо закричала тетка, морща лицо. — Сволочи! Житья от вас нет!

Она гневно отвесила нижнюю челюсть, открыв ряд редких желтоватых зубов.

— Получай! — завопила она, замахиваясь на меня одним из пакетов.

Лямка оборвалась, не выдержав тяжести. Пакет с треском прорвался и что-то упало на мокрый тротуар, с плеском катнулось через лужу. Что-то продолговатое, покрытое слипшейся шерстью.

Я попятился, увидев, что это. В луже, выставив вверх окоченевшую лапу, лежала дохлая кошка.

— Муличка! — завопила тетка, скаля желтые зубы и нагибаясь к луже. — Муличка, иди к маме!

Я закусил губу, чтобы не закричать. Развернулся и побежал через улицу так быстро, как только мог.

Спотыкаясь и прихрамывая из-за проклятого шнурка, я бежал под дождем, пока не начал задыхаться.

Наконец, я оказался на территории какой-то промзоны, возле железнодорожных путей, густо проросших бурьяном. Похоже, сюда давным-давно не приходили поезда.

На противоположной стороне железки был высокий бетонный забор с колючей проволокой поверху.