Этим жило озеро, этим питались съезжающиеся в Краснорецк «минусы».

Зацикленный, повторяющийся поток гибельных эмоций — смерть и боль, ненависть и страх. По кругу, без конца.

Вот где я оказался.

Я летел среди призрачной круговерти сражения.

Громадные угловатые тени пронзали меня насквозь, обдавая грохотом и лязгом гусеничных траков. Стремительные тени в человеческий рост, проносились мимо, неразборчиво и яростно крича по-русски и по-немецки. Белые тени рвались с пепельного неба, обдавая сводящим с ума визгом, натужным воем. Черные цветы шрапнельных разрывов распускались то тут, то там. Дробно стучали пулеметы, хлестко трещали винтовки и сухо щелкали пистолетные выстрелы, рвались гранаты, со свистом неслись осколки.

И везде, везде вокруг множество голосов хрипели и кричали что-то неразборчивое, с болью, с ненавистью, с отчаянием.

А я плыл сквозь это, не чувствуя тела, сходя с ума, теряя ощущение реальности, забывая, кто я.

Меня почти вобрала в себя, всосала эта безумная призрачная круговерть, я почти перестал осознавать свою личность.

Но я заставил себя вырваться, жмурясь, пытаясь проснуться, втягивая легкими ледяной туман. Пытаясь подняться со дна на поверхность, как утопающий, выныривая из последних сил.

Я выпал в реальность.

И потерялся, окончательно запутался. Протягивая вперед руки, как слепой, я тыкался в мокрые древесные стволы, под ногами шуршали гнилые листья. Где-то рядом тихо плескало озеро.

Я споткнулся о корягу, упал, уткнулся в мокрую листву. И все равно продолжал ползти.

Пока прямо перед моим носом, двоясь и троясь, расплываясь, вдруг не появились высокие шнурованные ботинки.

А потом была яркая вспышка, острая боль в затылке и тьма.

И все.

7. Каскавелла

— Приходит в себя, — сказал грубый чужой голос.

— Плесни ему еще.

По лицу потекла ледяная вода, попала в нос, защекотала ноздри. Я фыркнул, дернулся, часто заморгал глазами.

— Ну вот, оклемался. — радостно констатировали за спиной. — Как огурчик.

Перед глазами маячила рука в засученном черном рукаве, крепко сжимающая алюминиевый ковшик.

Я попытался смахнуть воду с лица, но обнаружил, что руки меня не слушаются. Их движение ограничено, и попытка продолжить его отзывается саднящей болью в запястьях.

Мои руки были скованы наручниками.

Я полулежал на диване в каком-то затемненном помещении. Здесь было очень пыльно. Я ощущал запах пыли.

Прямо перед моими глазами были плотно пригнанные друг к другу деревянные плашки. Стена, обитая «вагонкой».

Я с трудом повернулся. Натужно заскрипел подо мной продавленный диван.

Находился я, судя по всему, на дачной веранде.

Окна были занавешены веселенькими желтыми шторами в цветочек, между ними проглядывала ночь. Было еще темно, должно быть, в отключке я пробыл не очень долго.

На тумбочке в углу, придавая интерьеру сумрачной романтики, горела керосиновая лампа.

— Добро пожаловать в реальный мир, Индикатор!

Заржали несколько голосов.

Я сфокусировал взгляд на темной фигуре напротив.

Опираясь локтями на стол, передо мной сидел странный тип.

Больше всего он походил на классического кумира подростков-готов, лидера какой-нибудь металлической команды, которые любят мазать лицо белым гримом, красить волосы в черный цвет, реветь белугой под забойные гитарные рифы и поливать себя во время выступлений клюквенным соком, изображающим кровь.

У типа было романтически бледное лицо, крашеные в агатово-черный цвет длинные волосы, зализанные назад, черная бородка а ля Кортес. На нем был узкий черный плащ, на груди тускло поблескивала пентаграмма.

— О Боже, — я едва разлепил губы.