— Соседка вызвала. Говорит, ты ее укокошить собрался.

— Да вы все сговорились, что ли?! Я домой пришел!

— А зачем же к соседке в дверь бился?

— Да не бился я! Скорее уж она билась. Я просто в дверь ей позвонил.

— Допустим. А звонил зачем?

— Жена не пускает, вот и звонил.

— А жена почему не пускает?

Просвирин хотел было рассказать про спятившую жену, про дочку, но почему-то не стал. Почувствовал, что сейчас доверия к его словам нет никакого. А начни он про «маньяка и убийцу» говорить, вообще черт-те что начнется.

— Ладно, — прохрипел он, — не буду больше, отпустите только.

Первый милиционер разжал руки, и учитель упал на пол. Он стоял на четвереньках, тяжело дышал и мял затекшие суставы рук. Второй милиционер снова наклонился к Просвирину.

— Еще один такой вызов и в отделение поедем, понял?

— Понял, — кивнул Просвирин, чуть не плача от унижения.

— А если понял, то вперед и на выход.

В сопровождении милиции Алексей спустился по лестнице до двери подъезда. Но прежде чем выйти на улицу, первый милиционер неожиданно подошел вплотную к Просвирину и ударил под дых. Коротко и точно. Учитель охнул и, опершись рукой о стену, стал хватать ртом воздух, как выброшенная на берег рыба.

— Короче, так, — тихо сказал милиционер ему на ухо. — Мы про тебя и твои дела уже наслышаны. Не хочешь, чтоб мы тебя при попытке к бегству шлепнули, убирайся из города сам. Это в качестве совета дружеского.

Просвирин поднял на него глаза и недоуменно заморгал.

— Не слышу ответа, — тихо сказал милиционер, смотря куда-то в сторону, словно его совсем не интересовал ответ.

— Понял, — так же тихо пробормотал Алексей.

— Молодец, — по-прежнему не глядя на Просвирина, сказал милиционер.

После чего оба стража порядка впрыгнули в свой уазик и уехали.

Просвирин вышел, держась за живот, на улицу и сел на лавку напротив подъезда. Достал мобильный и набрал номер Виталика — своего ближайшего приятеля. Трубку долго не снимали. Наконец, раздался неуверенный мужской голос:

— Алло?

— Виталик, это Леша. Слушай… У меня проблемы…

— Да я понимаю…

— Что ты понимаешь?

— Что у тебя проблемы.

— A-а… Ну, да… Тут какая-то петрушка… Жена домой не пускает, соседка криком кричит, что я маньяк и убийца… Еще и менты до полусмерти избили.

Как любой интеллигент, Просвирин имел склонность к легкому художественному преувеличению.

— А ты, типа, белый и пушистый? — неожиданно и как-то холодно спросил Виталик.

— Не понял, — удивился Просвирин, не понимая, как отвечать на такой иезуитский вопрос.

— Слушай, ну ты дурика-то не включай. Ты такого там на сцене нагородил, что я вообще удивлен, как тебя до сих пор не посадили.

Тут Просвирин почувствовал невероятную тяжесть в голове, словно ему в черепную коробку залили бетон.

— Ты о чем? — спросил он каким-то чужим голосом.

— Да о том, — хмыкнул Виталик и передразнил учителя: «Мне нравится резать! Мне нравится убивать! Кровь! Много крови! Дайте крови!» Интересно, чего ты ждал после таких признаний? Может, премию матери Терезы, а?

— Каких признаний? Какой Терезы? Я ничего не понимаю. Я что, правда, такое сказал?!

— Слушай… Я, конечно, знал, что в тихом омуте черти водятся, но чтоб в таком тихом да такие черти… это даже для меня перебор.