— Что, вернулся, душегуб? — раздался голос жены.

— Мы же договаривались насчет вещей, — сказал Просвирин в узкую щель между дверью и стеной.

— Я с тобой вообще ни о чем договариваться не желаю. И потом, на чем ты их перевозить будешь, если ты машину продал?

— Ну, это уж мои проблемы.

— Знаю я твои проблемы. Была сегодня кое-где уже.

— Это где?

— Скоро сам узнаешь. В общем, считаю до трех, потом вызываю милицию.

Просвирин чертыхнулся и стал спускаться по лестнице. Но, выйдя на улицу, понял, что ночевать ему по-прежнему негде. Он развернулся и поднялся на верхнюю лестничную клетку. Пристроился у трубы и долго лежал с открытыми глазами, думая, за что ж его так жизнь-то приложила. Не заметил, как уснул.

Пациентов у Гуляшова в понедельник утром, слава богу, не было (а может, их и вообще никогда не было?), и Алексей без ожидания сразу попал в кабинет на прием.

— А! Здравствуйте, проходи, — мешая «вы» и «ты», радостно поприветствовал Просвирина Гуляшов. — Знал, что придете. Отменил всех пациентов.

— Откуда же вы знали? — удивился учитель.

— Так я же тоже был вчера на сеансе.

— Ну, значит, мне не надо будет ничего объяснять, — вздохнул Алексей и плюхнулся в кожаное кресло напротив стола Гуляшова. Кресло было таким мягким, что он тут же утонул в нем. Возможно, в этом крылся какой-то психологический трюк. Пациент превращался в маленького ребенка, беспомощно барахтающегося в кресле, как в детской коляске, и взирающего на мир снизу вверх.

— Давно это у вас? — спросил Гуляшов, беря в руки карандаш.

— Что?

— Ну вот эта тяга к насилию, скажем так.

— Да нет у меня никакой тяги! — возмутился Просвирин. — И никогда не было. И в моих снах у меня ничего подобного не было.

— Может, были какие-то эпизоды в детстве, которые вы со временем вытеснили или подавил своим сознанием? — вкрадчивым голосом спросил Гуляшов, продолжая отчаянно плутать между «ты» и «вы».

— Знаете, — раздраженный этой вкрадчивостью сказал Просвирин, — если покопаться, то каждый может вспомнить какой-нибудь эпизод. Все мы в детстве видели драки, ссоры, убийства по телевизору и в кино и так далее. И что? Эдак у вас любой потенциальным маньяком может быть.

— Конечно! — радостно воскликнул Гуляшов. — Не только может, но и есть! Но только потенциальный, конечно.

Просвирину стало невыносимо тошно. Ему хотелось, чтобы Гуляшов успокоил его, сказал, что он — не маньяк (а еще лучше, сказал бы об этом всем остальным жителям города), а вместо этого Гуляшов хотел сначала заставить Просвирина сознаться в том, что он — маньяк и убийца, а уж потом помогать ему справиться с этой напастью. Этот вариант категорически не устраивал Просвирина.

— Вы лучше скажите, что мне делать, — сказал он, нетерпеливо перебив рассуждения Гуляшова о природе насилия.

— В каком смысле?

— Куда мне идти? Что делать? Ольга домой не пускает.