|
Стена была серой. Муха зеленой. Казалось, муха это понимала и, возможно, даже гордилась тем, что не сливается с фоном, а наоборот, выделяется. Она раздвинула крылышки, с удовольствием потерла волосатыми лапками, потопталась на месте (если слово «топтаться» уместно для вертикального положения, в котором находилась муха) и неожиданно рванула к решетке на окне. Там она нелепо стукнулась об стекло и упала на подоконник. С минуту она лежала, жужжа и хлопоча перепончатыми крыльями. Потом очухалась и поползла наверх к открытой форточке.
«Обидно, — подумал Просвирин, глядя на нее. — Какая-то жалкая вонючая муха свободна, а я сижу на стуле, и вроде руками-ногами могу спокойно шевелить, а на самом деле закован, как в кандалы… Может, на мне дело какое висит, а я ни сном ни духом. Вот уже фадеевским маньяком прозвали. Быстро-то как… А капитану этому и дела нет… Уткнулся в свои бумажки, потом пойдет перекурит, вернется, дождется смены и домой поедет… А меня отправят в КПЗ или как оно там у них называется… А муха будет летать на свободе… А я буду сидеть в КПЗ… а сержант будет дома борщ есть… А муха летать… А я сидеть в КПЗ… А сержант…» Тут мысли Просвирина пошли по замкнутому кругу, как будто были заключенными на прогулке. Он вдруг представил нутро своего черепа в виде тюремного дворика, по которому, заложив руки за спину, уныло ходят кругами мысли в полосатых робах. Как выглядят мысли, Просвирин не знал, но почему-то представил их в виде белых запятых, навроде сперматозоидов. Он также не знал, почему капитан должен есть именно борщ, а не щи, например, или солянку, но ему представлялся почему-то борщ. Наваристый, дымящийся, красный. Красный, как глаза явно невыспавшегося капитана. В этот момент муха неожиданно передумала ползти к форточке и, жужжа, приземлилась на стол к капитану. Тот равнодушно прихлопнул ее папкой с делом, а затем этой же папкой смахнул сплющенное мушиное тельце на пол. Просвирин посмотрел на допрашиваемого и заметил, как тот вздрогнул и его худое лицо исказила чудовищная судорога, как будто это его прихлопнули серым картоном. — Гражданин Федулов, — сказал капитан, поднимая глаза на мужчину. — Вы, может, для разнообразия отвлечетесь от своих мыслей и поможете мне с показаниями. Все ж таки второй день с вами беседуем. — Да, да, — испуганно затараторил Федулов, — конечно. Только я забыл, на чем мы остановились… — А я вам напомню, — ласково сказал сержант и ладонью разгладил листок в папке. — Вот последний абзац. «Гражданин Федулов раздел гражданина Зильберштерна, связал его бельевой веревкой и поставил на четвереньки. Одновременно он затянул на шее Зильберштерна солдатский ремень…» — С добровольного согласия последнего, — нервно уточнил Федулов. — Это мы уже где-то писали, — задумчиво потер ручкой короткостриженый затылок сержант, — ну хорошо, впишем еще раз. Итак… с добровольного согласия последнего. После чего Федулов одной рукой стал затягивать ремень на шее покойного, а другой — вводить в анальное отверстие гражданина Зильберштерна мобильный телефон марки «Самсунг». — Поставленный на режим вибрации, — вежливо добавил Федулов. — Поставленный на режим вибрации, — дописал сержант и поднял полные тоски глаза: — Ну и что же было дальше? — Дальше? — удивился Федулов и заерзал на стуле, как будто сам был поставлен на режим вибрации. — Ну да. Сколько вот эта вот красота продолжалось? — Думаю, минут десять. Пока «Спокойной ночи, малыши» шло. Или шла. Или шли, — запутался в глагольной форме Федулов. |
