Тут, правда, мнения разошлись. Кто-то утверждал, что его убил Просвирин, но некоторые считали, что он, наоборот, подружился с Просвириным и теперь на пару с ним убивает людей.

Время шло, а слухи не только не утихали, а обрастали нее новыми подробностями, и постепенно «фадеевский маньяк» стал притчей во языцах и главным событием в истории города Фадеевска. Конкурировать с его значимостью мог бы разве что факт основания Фадеевска, но вот только никто не знал, ни когда он был основан, ни кем, ни зачем.

А гипнотизера того злосчастного, говорят, где-то видели, но только фадеевцам это было до лампочки, ибо к гипнотизеру они не испытывали никаких отрицательных эмоций — даже были благодарны ему за то, что он открыл им истинное лицо учителя музыки. Лучше поздно, чем никогда.

В любом случае слух о Просвирине и гипнотическом сеансе разнесся далеко за пределы области и потому народ стал бдительнее и строже. Это стало ясно, когда год спустя после тех трагических событий в небольшой городок Севрюжек тоже приехал какой-то гипнотизер. И надо ж было такому случиться, что у него на сеансе какой-то инженер обмолвился, что любит детей. Наслышанные о кровавой фадеевской бойне, севрюжцы дожидаться подобного развития не пожелали и потому в целях недопущения педофилии и массовых изнасилований подстерегли инженера сразу после сеанса в темном переулке и забили насмерть. Так, на всякий случай.

ВАСЕНЬКА

Мир был огромным. Таким огромным, что приходилось постоянно крутить головой, чтобы охватить взглядом всю его бесконечность. Странно, но взрослые почему-то не вертели головой. Наверное, все дело в возрасте, думал Васька. Когда он вырастет, он тоже не будет вертеть головой.

Еще мир был шумный. Каждый предмет в нем имел свой неповторимый голос. Настенные часы тикали. Вода журчала. Пол скрипел. А вот у Васьки голоса почему-то не было. Он открывал рот, когда хотел что-то сказать, но выходило какое-то мычание. Странно. Остальные люди говорили. И говорили много и громко. Как, например, папа с мамой — особенно по вечерам, когда оставались наедине в спальне. Но может быть, думал Васька, это из-за роста. Он немного подрастет и тоже будет говорить.

А еще мир был красивый. Очень. Пестрые обои на стенах его детской комнаты. Коричневые разводы на потолке от протекшей трубы. Яркий солнечный свет, заливавший комнату по утрам. Мертвая зеленая муха, лежащая с самой зимы между двойной оконной рамой. Дверь с матовым рифленым стеклом. Шершавые книжные полки из прессованных опилок. Маленький черный телевизор в углу и желтый паркет, стертый в некоторых местах до белизны. Все было прекрасным. Завораживающим. Совершенным. Даже его любимые игрушки: клоун с оторванной ногой, пластмассовый конструктор и еще вот эта картонная маска Бабы-яги с белой резинкой. Ее как-то принес на Новый год дядя Боря и случайно забыл. Васька сразу же нацепил маску на голову. И мгновенно почувствовал себя увереннее и защищеннее. Как будто надел шапку-невидимку. Иногда, правда, маска сползала, и прорези для глаз уезжали куда-то вниз. Тогда становилось темно. Приходилось поправлять резинку. Но Ваську это не смущало. Иногда мама ругалась и пыталась снять с него маску. Тогда Васька начинал плакать, и мама сдавалась. Дядю Борю Васька любил. От него всегда приятно пахло крепким табаком. Такой запах не выветривается и не выстирывается. Он въедается в одежду и плоть курильщика. И даже от этой маски, которую дядя Боря проносил на своей голове от силы час, до сих пор пахло сигаретами. Нет, от папы тоже пахло сигаретами, но гораздо слабее. И потом, у папы все перебивал запах одеколона.

Но самое главное, мир был недоступный и потому особенно привлекательный. Нет, была детская комната. Игрушки. Полки с детскими книжками. А за пределами детской — длинный коридор, прихожая и кухня.