ГЛЕБОВ-МЛАДШИЙ

В пятницу вечером Глебову-старшему стало плохо: заныло в груди, потом в плече, потом в спине. Вызвали скорую. Молодой врач, хмурый и сонный, обследовал больного, задумчиво поскреб щеку и несколько раз зевнул. Последний зевок вышел таким необъятным, что у бедняги свело челюсть, и он долго теребил подбородок, разевая рот и выпучив глаза, словно силился что-то разглядеть в полумраке комнаты. Все это время родственники, включая шестилетнего внука Глебова Ваньку, смотрели санитару в рот и ждали вердикт.

— Кажись, инфаркт, — выдавил наконец санитар и снова непроизвольно зевнул, но на сей раз как-то испуганно, можно даже сказать, аккуратно.

Глебова-старшего забрали в больницу, а наутро он умер.

Нельзя сказать, что его смерть стала такой уж неожиданностью или, как выразился кто-то из товарищей Глебова на похоронах, «громом среди ясного неба». Учитывая солидный возраст покойного (а восемьдесят четыре года — не шутка), к ее приходу мысленно приготовились нее родные и близкие Глебова, включая его самого. Но смерть всегда неожиданна, сколько к ней не готовься. К тому же Глебов, будучи от природы человеком терпеливым и тихим, редко жаловался на здоровье. При жизни такое поведение принималось как должное. После смерти, как это обычно бывает, оно обрело героические черты и даже превратилось в какой-то горький упрек, который родственники мысленно адресовали покойному, — мол, жаловался бы чаще, мы бы уж проследили, чтоб дело до инфаркта не дошло. Хотя в душе все прекрасно понимали, что бесконечные стариковские жалобы вызывают не столько желание проследить за здоровьем больного, сколько раздражение и классическое «когда же черт возьмет тебя». Так что даже этот упрек был явно с оттенком благодарности.

Сын Глебова Егор так и не успел проститься с отцом. Вины тут его, в общем, не было с пятницы на субботу его бригаду, как назло, поставили в ночную смену. И хотя по окончании смены он сразу помчался с заводской автобазы в больницу, но опоздал.

Поминки были скромными и малолюдными: Егор с женой, дочкой и сыном, сосед по лестничной клетке, с которым Глебов-старший часто играл в шахматы, да два фронтовых товарища покойного. С ними покойный когда-то работал в одной бригаде. А после выхода на пенсию все трое частенько встречались, чтобы вспомнить былое, посетовать по поводу развала Советского Союза и поспорить о политике и ценах. Один из них, подняв рюмку с водкой, сказал, что Глебов-старший был автослесарем от бога и что приятно видеть, что и Егор пошел по стопам отца, как в свое время тот пошел по стопам своего отца, Егорова деда, который тоже был слесарем. Второй приятель посетовал, что Глебов-старший не дотянул до своего восьмидесятипятилетия всего каких-то два месяца. Все присутствующие как один принялись охать и качать головами. Егор тоже качнул головой, хотя не очень понял, что бы изменилось, если бы отец умер после восьмидесятипятилетия. Смерть после юбилейной даты не многим приятнее, чем до нее. Более того, в таких случаях она выглядит еще менее уместной — вот, мол, только-только юбилей справил и на тебе. Но Глебов-младший знал, что на похоронах принято говорить о преждевременности смерти, даже если речь идет о стодвадцатилетнем старике, переболевшим всеми болезнями мира.

Егор был поздним ребенком. Мать его умерла через два года после его рождения, а разница у них с отцом была аж в сорок пять лет. Если это как-то и сказалось на их отношениях, то скорее позитивно — отец никогда не давил на Егора, воспринимая его чуть ли не как внука, то есть нечто опосредованно родное, которое можно любить, но нельзя наказывать.