Издалека донеслись приглушенные звуки рожка. Пастушья песня наполнила прелый, сырой воздух. Голос звал, просил, требовал, протяжно выводил жалобу, горькую обиду всего живого — людей и животных, евреев и неевреев, даже оводов на заду у коровы…

4

К вечеру дождь перестал. Но было ясно, что это лишь небольшой перерыв. Запад оставался под тяжелой красноватой тучей, словно заряженной молниями. Она зловеще поблескивала серой. Вороны летали понизу, истошно каркая. Воздух был влажный, с изморосью, готовой в любой миг превратиться в дождь. Яков не ожидал, что Ванда придет к нему в такую, непогоду. Но, взобравшись на каменистый бугор, откуда обычно ее высматривал, он увидел, как она поднимается с двумя кувшинами и с корзинкой, в которой носила ему еду. На глаза Якова навернулись слезы. Есть все же душа, которая помнит о нем в этой глуши, которая предана ему. Он мысленно просил Бога, чтобы дождь не захватил Ванду в пути. Молитва, очевидно, была услышана. Не успела Ванда закрыть за собой дверь хлева, как хлынул ливень. Лило как из ведра. Яков и Ванда на этот раз мало разговаривали между собой. Она сразу принялась доить коров. Он стал умываться, готовясь к ужину. Обоих охватила какая-то неловкость, стыдливость. В хлеву было полутемно. Время от времени сверкала молния, и пред Яковом представала Ванда, освещенная небесным светом, словно Ванда, которую он знал, была только грубым подобием той, которая открывалась ему в эти мгновения… Разве она не создана по образу и подобию Божьему? — вопрошал его внутренний голос. — Не есть ли ее красота отражение великолепия Божьего?… Разве Исав не имеет в себе искру Авраама и Исаака?… Яков отлично знал, куда ведут все эти размышления, но не в силах был прогнать их. Они не отступали от него во время еды, во время благословения, во время молитвы. Становилось очевидным, что сегодня уже не распогодится и Ванда не сможет вернуться домой. Да и поздно было. Дорога полна опасностей. Ванда сказала:

— Если ты меня не прогонишь, я пересплю здесь в хлеву.

— Если не прогоню? Хозяйка ведь ты…

— Я могу переночевать где-нибудь в другом месте.

— В такой-то ливень?…

Они еще немного посидели и поговорили. Ванда рассказывала о Загаеке, о его парализованной жене, о его сынке Стефане, который добивался ее, о его дочери Зосе. Вся деревня знала, что отец живет с ней. Кроме дочери у него было еще с полдюжины других коханок и целая орава байструков. Загаек этот вел себя не как эконом и даже не как помещик, а как царь. Когда крестьянская девушка выходила замуж, он приказывал ей придти к нему на первую ночь по давно отмененному закону. И хотя у мужиков здесь была собственная земля, и они должны были работать на помещика только два раза в неделю, он с ними обращался как с крепостными. Порол их, заставлял делать неположенную работу, обложил налогом водку, "лечил" больных против их желания. Драл зубы клещами, отрубал секачом пальцы, вскрывал грудную полость столовым ножом. Когда баба рожала, он нередко заменял акушерку. За все это он брал, разумеется, плату. Ванда говорила:

— Все он хочет лишь для себя. Если бы он только мог, то проглотил бы всю деревню…

Приготовить постель для Ванды было проще простого. Яков постелил немного сена. Ванда улеглась, накрылась шалью. Он лежал в одном углу, она в другом. Было слышно, как коровы жуют в темноте свою жвачку. Ванда перед сном сходила во двор по своим делам. Она вернулась промокшая. Яков молчал. Ванда, как легла, так словно окаменела. Только бы не храпеть! — сказал он себе. Яков думал, что не уснет, но усталость взяла свое. Веки опустились, в голове померкло.