Глория нежно обняла Жаннин за плечи.

– Я уверена, у нее все хорошо, – сказала она. – К тому же, Жаннин, Софи здорово провела время. Я была так рада, что она наконец-то могла повеселиться с остальными девочками. Я все никак не могу привыкнуть к тому, что ей, кажется, стало, намного лучше.

– Я знаю, – сказала Жаннин. – Но ей по-прежнему надо быть очень осторожной. Следить за потреблением жидкости и за своей…

– И за своей диетой, – закончила Глория за нее. – Мы были очень внимательны к ней, Жаннин. Мы были очень бдительны. Хотя она знает, что делать, чтобы позаботиться о себе. Она очень серьезна во всем, что касается ее состояния.

– Да, это так, – признала Жаннин. – Но все усложнилось из-за лечения, которое она сейчас проходит. Ее потребности в жидкости постоянно меняются.

– Она рассказала мне о Гербалине.

– Что она сказала о ней? – спросила Жаннин с любопытством.

– Что сначала терпеть ее не могла. Уколы были болезненными и все такое. Но она знала, что это лекарство намного улучшит ее состояние. И оно дало ей больше свободы по вечерам, позволяя не быть постоянно подключенной к аппарату.

– Так и есть.

Она вспоминала, как Софи плакала, когда толстая иголка в первый раз проколола ее вену. Но в последнее время она была такой храброй и даже сама протягивала руку для инъекций доктора Шеффера. Жаннин была обязана Лукасу и его дереву мужества за такую перемену.

– Это излечение? – спросила Глория. – Или просто лечение?

Жаннин вздохнула.

– Это зависит от того, кого вы спросите, – сказала она. – Врач, который проводит этот курс терапии, считает, что в конечном итоге излечит ее. Но предыдущие врачи Софи думают, что это лишь продлевает ее жизнь на какое-то время.

Она отвернулась от Глории, посмотрев в сторону дороги: слезы опять жгли ей глаза.

Глория пожала плечами.

– Даже если это так, по крайней мере, сейчас она может хорошо проводить время.

– Я думаю точно так же, – проговорила Жаннин, хотя знала, что лжет. Ее не могло успокоить временное облегчение страданий Софи. Ей хотелось, чтобы у Софи была нормальная жизнь, такая же нормальная, как у дочери Глории.

– Она такая чувствительная маленькая девочка, – заметила Глория. – Не то чтобы она была слишком восприимчива к тому, что люди о ней говорят, или что-то вроде этого. Но она чувствительна к нуждам других девочек. Брайана тосковала по дому в первую ночь, и Софи рассказывала ей анекдоты, чтобы отвлечь ее.

– Это похоже на мою девочку, – улыбнулась Жаннин. Софи всегда говорит о других девочках в больнице с сочувствием. Ей было так жаль, что они болели, как будто она не осознавала, что сама была одной из них.

– Она сказала, что волнуется за вас, – сказала Глория.

– За меня?

– Что вы будете чувствовать себя одиноко в выходные.

Жаннин покачала головой, прижимая кулак ко рту.

– Я не хочу, чтобы она волновалась за меня, – сказала она.

И все же она знала, что Софи всегда волновалась. Не раз уже Жаннин, стоя в больничном коридоре и заглядывая незаметно в палату Софи, видела бледное, покрытое веснушками, искаженное от боли и страданий лицо дочери, которое вмиг менялось – вдруг появлялась беззаботная улыбка, – как только Софи понимала, что мама может ее увидеть. И сейчас, где бы Софи ни была, она должна была знать, что Жаннин волнуется за нее. И это расстроит ее. Софи всегда брала на себя слишком много ответственности за чувства других людей.