– Нет, – сказала она. – Мы позволим полиции делать свою работу, а сами останемся дома, у телефона. Впрочем, я ценю вашу попытку. Пожалуйста, позвоните нам сразу, как только узнаете что-нибудь.

Выйдя из машины, Жаннин сразу услышала неистовый шум, издаваемый несколькими сотнями счастливых девочек-скаутов. Стоянка находилась недалеко от озера, и было слышно, как девочки смеются и визжат, играя в воде. Софи нет среди них, подумала Жаннин. Она не смогла бы плавать в озере из-за катетера. Если бы Жаннин была рядом с ней, чтобы почистить трубку, которая торчала из ее живота, завернуть ее в марлю и опять привязать ее ленточкой к телу, она, может быть, и позволила бы Софи искупаться, но она велела Софи не мочить трубку все выходные. Это и соблюдение диеты было тем, что должна была выполнять Софи согласно их договоренности.

Слушая радостный шум, издаваемый девочками в озере, Жаннин стало интересно, способна ли была Софи издавать такие же звуки радости. Могла ли она вот так визжать, с такой несдержанностью, беспечностью? Жаннин никогда не слышала, чтобы Софи так делала, и эта мысль тяготила ее. Ей хотелось знать.

Они ненадолго встретились с директором лагеря и вожатыми, ответственными за домик, в котором жила Софи, с теми же людьми, с которыми они вместе с шерифом говорили прошлым вечером. Они были терпеливы и сочувствовали Джо и Жаннин, а также проявили неподдельное беспокойство о судьбе пропавших скаутов, но они не смогли вспомнить что-нибудь новое, что помогло бы в поисках.

– Софи – просто маленькая куколка, – сказала одна из вожатых, а вторая кивнула в знак согласия.

– Она гораздо мудрее остальных деток, даже несмотря на то, что настолько хрупкая и маленькая, – добавила вторая вожатая. – Она знает, когда время играть, а когда время работать, и то и другое она умеет делать с одинаковым рвением.

Жаннин понравилось, что вожатые говорят о Софи в настоящем времени, но сами слова вызывали у нее слезы. Она облокотилась о стену директорского офиса, пахнущего кедром, и Джо обнял ее. Нежность его прикосновения показалась незнакомой спустя три долгих года, но она чувствовала искренность в его жесте и позволила себе принять его утешение.

– Последние три года ее жизни были наполнены только работой, – сказала она. – Я боялась, что она больше не будет знать, как играть.

– О, она знает, – заверила ее первая вожатая.

– Она визжала вообще? – спросила Жаннин.

Они посмотрели на нее в замешательстве.

– Я имею в виду так, как это делают девочки в озере, – объяснила Жаннин. – Понимаете, визжат, и кричат, и хихикают.

– Не знаю, как насчет визжания, – сказала вторая вожатая, – но она определенно хорошо провела время.

– Она удивительно вела себя, зная, что ей нельзя заходить в воду, – сказала директор. – Она сидела на дамбе и играла там с другими девочками. Она никогда не жаловалась.

– Она не из тех, кто жалуется, – сказал Джо.

– Когда я услышала, что она проходит диализ, то ожидала увидеть у нее одну из тех, ну, вы знаете, больших вен на руке… – проговорила первая вожатая.

– Фистулу, – подсказала Жаннин.

– Правильно. У моей тети такая. Но Софи рассказала мне, как ее по ночам прикрепляют к аппарату с помощью трубки у нее в животе. Она знала все термины и все такое.

Жаннин кивнула.

– Мы информировали ее о каждом этапе лечения.

– Вы знаете, миссис Донохью, – вторая вожатая посмотрела Жаннин прямо в глаза. – Я не знаю, где сейчас Софи, но я знаю, что она в безопасности. Я очень хорошо это чувствую.

У Жаннин возникло ощущение, что пристальный взгляд молодой вожатой загипнотизировал ее.