— Странно, вообще-то, — проговорил охранник, двигаясь к открытой двери на лестницу. — Стукнуло тебя так, будто не два с половиной ампера в сети, а все тридцать. Может быть такая особенность организма.

Свет включился, едва только Великанов внизу взвел рубильник. «Илья Муромец» выглядел непрезентабельно: ткань скрывающая динамик разорвалась вместе с черной бумагой, задняя стенка потемнела от копоти, шнур питания, словно в огне побывал, про вилку и говорить было нечего.

Шурик с прискорбием признал, что на сегодня эксперименты закончены, и с радостью готов был ехать домой, потому что, вдруг, очень соскучился по жене. Раны на ладони надувались пузырями, срочно нужна была женская ласка. Ну, и, конечно, какая-нибудь мазь против ожогов.

На следующий день он отчитался перед Аполлинарием в содеянном, стараясь все обратить в шутку, но тот, сделавшись серьезным, веселья не разделил.

— Шурик! — сказал он. — Я вообще-то не был уверен, что тебе удастся как-то настроиться на этот «белый шум». Есть ненормальные, всю жизнь пытающиеся хоть что-то услышать, но ловят только муслимские откровения или танковые учения.

— Так я же не ненормальный! — обрадовался Шурик.

— Два слова, конечно — нецензурные, это — успех с первого же раза, если так можно назвать это непотребство. Рекомендую тебе более этим делом не заниматься, что-то здесь неправильно.

— Аполлинарий, позвольте мне еще поэкспериментировать. Два матюга не отражают тенденции. Это может быть просто стечением обстоятельств. Хочется же получить целостную картину, насколько это вообще возможно. У меня тут есть старый телевизор, справит дело заместо приемника. Буду осторожен, — ответил Шурик.

— Ладно, — очень быстро согласился Аполлинарий. Видимо, он, как руководитель, тоже был не против раздобыть больше информации. Но, как человек, добавил. — Хотя, лучше бы ты занялся опять петроглифами.

Шурик вернулся в студию через два дня. Опять дежурил Великанов, опять на подоконнике валялась кошка. Под испытующим взглядом охранника он извлек из сумки маленький японский телевизор «Контесса», верой и правдой прослуживший всю его послеармейскую студенческую жизнь в Питере.

— И где ты только такой хлам добываешь? — спросил Великанов.

— Хоть этот телевизор и не цветной, зато вполне исправный. Японскую технику не берут никакие годы. Я имею в виду настоящую японскую, а не китайскую.

— Ладно, мне все равно. Вскрытие покажет. Валяйся потом без сознания, хоть, заваляйся. Лишь бы до пожара дело не дошло, — махнул рукой Великанов.

Шурик на этот раз подготовился более основательно: он захватил с собой удлинитель с предохранителем и выключателем и еще пару резиновых перчаток, а также маленький складной стульчик. Телевизор он установил на стульчике посреди комнаты, выдвинул из него телескопическую антенку и включил. Как ни странно, даже на такой примитивный прием передач обнаружились целых пять каналов. По двум шли новости, по одному брызгались слюной неприятные известные молодые богатеи в роли ведущих сомнительного ток-шоу, по остальным транслировались отечественные сериалы.

— Да, такое кружево даже дьявольский «белый шум» перебить не может, — ухмыльнулся Шурик. — А от нового «русского» кино, поди, молоко на кухне сворачивается.

Пытать себя телевидением он не стал, не для того все же приехал сюда на ночь глядя с перебинтованной рукой. Он покрутил японскую настройку в разные стороны, обнаружив пустое от эфирных волн пространство, поднес микрофон и включил запись. Теперь предстояло сантиметр за сантиметром прощупывать электромагнитные колебания, в надежде опять услышать нечеловеческую брань.