— Ты нужна мне.

— Да, — с тихой радостью прошептала Алекса.

Джеймс пристально вглядывался в отражающие лунный свет глаза и видел в них томный призыв. Алекса же, в свою очередь, читала в его взгляде только желание, но никак не победу. И она слышала в его нежном требовательном шепоте только правду об их страсти и никаких фальшивых признаний в любви. Алекса наконец почувствовала волшебство своих трепетных желаний, потому что теперь они не исчезли перед мгновением самой близости, как это всегда бывало прежде, напротив — ее острые чувственные ощущения были открыты и взлелеяны Джеймсом, проявившим поразительные такт и терпение.

Не сдерживая более дрожь, охватившую его, Джеймс взял в ладони ее лицо и приблизил к своим полыхавшим страстью губам.

Алекса не отступила и встретила его откровенно радостно и чувственно. Их губы и руки скользили по телу друг друга ласково и требовательно, нежно и властно, изнуряя любовников таким трепетным томлением, что обоим казалось, будто они лежат на раскаленном песке под полуденным знойным солнцем. И под этим полыхающим солнцем было дозволено все: самые интимные прикосновения, самые откровенные ласки, самые сокровенные слова, самые страстные стоны и крики…

— Алекса, — прошептал он, когда оба уже находились у порога наслаждения. — Александра.

— Привет! — Джеймс отвел золотистые шелковые волосы Алексы в сторону, потому что хотел снова видеть ее глаза.

— Привет.

— Это было очень приятно, — ласково прошептал он.

— Да.

— Необычно.

— Да, — тихо согласилась Алекса. — Очень необычно. Очень приятно.

«Приятно, — подумала Алекса, внезапно полюбив это слово, прежде всегда казавшееся ей несколько ироническим. — Как вечно советуют мудрые взрослые: если ты не можешь сказать о чем-то: „Приятно“, — лучше промолчи. Наверное, именно поэтому провозглашение чего-нибудь „приятным“ всегда носит оттенок снисхождения и легкой похвалы. Но произнесенное мягким шепотом „приятно“ в устах Джеймса совсем не звучит иронически, тем более снисходительно. Оно звучит и нежно, и как-то по-особенному, и гораздо лучше, чем ложь о любви, обычно выдаваемая мне в неловкие минуты растерянности после занятия любовью. Сейчас же эти мгновения были прекрасны: так естественны, так откровенны, так приятны… пока на лице мужчины не появилось серьезное выражение. О, Джеймс, только не превращай их в обычную банальщину словами ложной любви! Особенно теперь, когда мы оба знаем, что ты в нее не веришь».

— Что? — переспросила Алекса, удивив Джеймса резкостью своего тона.

— Ты знаешь о проблеме, возникающей, когда тебя соблазняют в чужой постели?

— Нет.

— Это то же самое, что твоя проблема на яхте: ты не можешь уйти, даже если считаешь, что для тебя вечеринка окончена.

— Я-ясно, — почувствовав огромное облегчение, спокойно и благодарно протянула Алекса.

Джеймс не собирался врать о любви. Просто он в очередной раз давал ей возможность выбора: заняться тем, что в данную минуту наиболее важно для Алексы. Джеймс был совершенно прав, оставив ее днем в саду. И сейчас… неужели Стерлинг догадался, что ей всегда хочется, чтобы любовник сразу же уходил, предпочитая свое уединение парадоксальному чувству жуткого одиночества, которое наваливалось на Алексу, если мужчина оставался? Да, очевидно, Джеймс это понял. Может быть, потому что и сам предпочитал в такие минуты уединение? Алекса поняла, что это именно так.