Мысль эта очень тревожила Кэтрин, но беспокойство замечательным образом подавлялось еще более сильным желанием выглядеть как можно привлекательнее. Для себя самой, кем бы она ни была, для Алексы, которая скорее всего станет еще больше гордиться ею, и для… Джеймса.

После двух дней, проведенных абсолютно без еды, чувство мучительного голода отступило, и Кэтрин почувствовала потрясающую ясность. Все ее ощущения обострились. Мир стал казаться ярче, более живым, и в музыке ее появилась необыкновенная чистота, а теплый летний ветерок ласкал кожу Кэт еще нежнее, сон стал более свежим, а вода — вкуснее, и…

Временами ясность сознания затягивалась легким туманом — неожиданно не хватало дыхания, колени дрожали, мысли путались и случались короткие приступы забытья. Кэтрин понимала, что ее плоть требовала пищи, и неохотно подчинялась этим приказам, предлагая немного «горючего» телу, нуждавшемуся в дополнительной энергии.

Она решила, что если бы ее потребность в энергии не была столь велика, то, быть может, смогла бы перейти на постоянную полуголодную диету. Но Кэт нуждалась в энергии: для занятий и репетиций трех новых пьес, которые она разучивала, для курсовой по французскому и для частых встреч со своим агентом из «Фордайс», устраивающим ее концертное турне. Активность Кэт была очень высока, так что время от времени она вынуждена была питаться. В те дни, когда девушка ела очень мало или же совсем не ела, происходили неожиданные, мощные, почти фантастические взрывы новой энергии. То была всемогущая сила, побуждающая Кэтрин соглашаться на все новые и новые выступления, пока у нее в конце концов не оказались свободными всего три недели.

Мешковато сидевшая одежда указывала на то, что Кэт стремительно теряет вес, и под душем ее руки намыливали уже новое, совсем другое тело с поразительно стройной талией. Еще за десять дней до приема в Инвернессе она понятия не имела о своем новом лице.

Кэт наконец заставила себя сесть перед роскошным антикварным зеркалом в своей спальне и увидела лицо женщины — женщины и… незнакомки. Женщина эта, естественно, совсем не была похожа на Алексу, как и не имела ничего общего с маленькой пухлой девочкой, которая очень редко смотрела на свое отражение в зеркале. Новая женщина с пышными густыми волосами, высокими скулами, огромными синими глазами и чувственными губами была Кэт совершенно не известна: невообразимо прекрасная незнакомка, способная заставить оборачиваться ей вслед и вызывать улыбки, те изумленно-одобрительные улыбки, которые сопровождали ее в путешествиях по Манхэттену последние несколько недель.

Сначала Кэтрин оценила странную красавицу в зеркале довольно отвлеченно. Потом неожиданно оценка стала личной и ошеломляющей. Так вот я какая! Со дня своего совершеннолетия Кэт постоянно думала о том, кем она не была — ни дочерью, ни сестрой, коими всегда себя считала. Теперь же, вглядываясь в это новое лицо, она впервые подумала о своей матери, отказавшейся от нее.

«Ты выглядела так же?» — беззвучно обратилась она к зеркалу. Повинуясь внезапному порыву, Кэтрин достала сапфировое ожерелье из верхнего ящика секретера. Она не могла отвести взгляд от драгоценных камней — так точно соответствующих цвету ее глаз. Не было ли это ожерелье — подарок отца Кэтрин ее матери — специально подобрано под цвет глаз?

Кэтрин смотрела в зеркало, отражение в котором туманилось, странным образом изменилось, делая ее старше, пока… Увидела ли Кэт свою мать? Были ли у нее вопросы к этой красивой женщине?

— О да, у меня есть к тебе вопросы, мама, — прошептала Кэтрин. — Что же было со мной не так, отчего ты не могла хотя бы немного любить свою дочь и оставить у себя? А знаешь ли ты теперь, мамочка, — тихо спросила Кэт, — до чего я тебя ненавижу?

— Поразительный экземпляр, — заключил ювелир в «Тиффани», внимательно изучив ожерелье через увеличительное стекло.