— Я не хочу, но необходимо поддержать тех, кто хотят.

— Почему же это так необходимо?

— В противном случае, что станет с нацией?

— Разве «нация» — это мы? Есть масса других, посторонних, которые и есть нация.

— Они тоже могут заявить, что «нация» — это не они.

— Что ж, если все так заявят, пусть и не будет никакой нации. А я останусь какая я есть, сама по себе, — находчиво возразила она.

— Вам не удастся остаться какая вы есть, если нации не будет.

— Почему это?

— Вы станете жертвой всех и вся.

— Как это — «жертвой»?

— Они придут и все у вас отберут.

— Ну, даже и в этом случае отобрать они смогут не так уж много. И наплевать мне на то, что они отберут. Уж лучше разбойник, который отбирает, чем миллионер, дарящий все, что можно купить за деньги.

— Это потому, что вы романтик.

— Да, романтик! И хочу остаться романтиком. Ненавижу устойчивые дома и косную жизнь в них. Люди, которые так живут, надутые глупцы. И солдат я ненавижу. Они тоже надутые и тупые, как чурбаны. Нет, правда, за что вы станете воевать?

— Я стану воевать за нацию.

— И все равно вы-то не нация. А что это даст лично вам?

— Я часть нации и должен исполнять перед ней свой долг.

— Ну, а если она не требует от вас никакого долга, если никакой войны нет? Что тогда?

Он почувствовал, что злится.

— Тогда я буду делать то же, что другие.

— Что именно?

— А ничего. Буду ждать, когда понадоблюсь. Ответ ее тоже прозвучал зло и раздраженно:

— Мне кажется, — сказала она, — что я словно в пустоту упираюсь. Словно вас нет. Да есть ли вы на самом-то деле? Никчемность какая-то!

Так, гуляя, они добрели до причала над шлюзом. Там стояла пустая баржа. Верх ее и рубка были выкрашены яркими красно-желтыми красками, нижняя же часть и трюм были угольно-черными. Возле двери в рубку на банке сидел мужчина, худой и чумазый, он курил и любовался закатом, держа на руках младенца, завернутого в вылинявшее одеяльце. Из рубки торопливо вышла женщина; она опустила в воду ведро, вытащила его, полное воды, и потащила внутрь, в рубку. Слышались детские голоса. Над трубой вился тонкий голубоватый дымок, и пахло стряпней.

Урсула, вся в белом, светлая, как мотылек, приостановилась, чтобы поглядеть. Скребенский тоже вынужден был приостановиться. Мужчина поднял глаза.

— Добрый вечер! — крикнул он не то с вызовом, не то с интересом. Голубые глаза его на чумазом лице светились дерзким вызовом.

— Добрый вечер, — с радостной готовностью отозвалась Урсула. — Вечер действительно добрый, не правда ли?

— Да уж, — буркнул мужчина. — Куда добрее!

Рот его под неряшливыми, песочного цвета усами казался очень красным. Он засмеялся, обнажив белые зубы.

— Но ведь, — неуверенно, сквозь смех проговорила Урсула, — я ведь правду сказала. Почему вы так ответили, будто вы не согласны?

— Наверное, потому, что нянчить ребенка не такая уж радость.

— Можно мне к вам на баржу заглянуть? — спросила Урсула.

— Да кто бы возражал, лезьте, если хотите.

Баржа стояла у противоположного края дамбы, у причала. На ней была надпись: «Аннабел», хозяин Дж. Рут из Лафборо». Мужчина пристально разглядывал Урсулу, поблескивая острыми своими глазами. На чумазый лоб его падали белокурые вихры волос. Выглянули двое грязных ребятишек — поглядеть, с кем это там разговаривает отец.