Она была не здесь. Она терпеливо сидела под плащом, не мешая Скребенскому удерживать ее руку. Но обнаруженная ею суть находилась далеко, она бороздила лунные просторы, рассекала их своей грудью, коленями, встречая лунный свет, соединяясь с ним. Она почти готова была устремиться туда на самом деле, сорвать с себя одежду, умчаться, вырваться из темной людской сутолоки, людского хаоса, взлететь на холм, к луне. Но люди обступили ее как каменные изваяния, как магические каменные глыбы, и никуда двинуться она не могла. Скребенский тяжким грузом придавливал ее к земле, вес его присутствия тяготил ее. Она чувствовала его грузную тяжесть, настойчивую, неподвижную. Он был неподвижен и сковывал ее. Она горестно вздохнула. О, где ты, прохладная и свободная яркость луны? Где холодная свобода независимости, возможность быть самой собой, поступать как заблагорассудится? Ей хотелось ускользнуть; она чувствовала себя светлым кусочком металла, удерживаемым темным и нечистым влиянием магнита. Она была окалиной, шлаком, люди вокруг были шлаком. Если б только вырваться на свободу, к лунному свету!

— Ты меня не любишь сегодня? — тихонько произнес голос у ее плеча, голос принадлежал маячившей возле нее тени. Она стиснула руки, ловя росистый блеск луны, в безумной жажде этого света. — Ты меня не любишь сегодня? — мягко повторил голос.

Она знала, что стоит обернуться, и она умрет. Сердце заполонила странная ярость, яростное желание разорвать путы. Ее руки превратились в орудие разрушения, в металлические яростные клинки.

— Оставь меня, — сказала она.

Тьма упрямо сгустилась и над ним тоже, обернувшись вялой неподвижностью. Он вяло остался возле нее. А она, сбросив свой плащ, зашагала прочь, к луне, сама серебристо-белая в лунных лучах. Он следовал за ней по пятам.

Опять заиграла музыка, и танцы возобновились. Он завладел ею. В ее душе кипела белая холодная ярость. Но он крепко держал ее, кружа в танце. Вездесущий, он мягким грузом тянул ее вниз, прижимаясь всем телом к ее телу. Он крепко, тесно сжимал ее в объятиях, так что она постоянно чувствовала его тело, как оно напирает, порабощает ее жизнь, высасывая энергию, делает безвольной, вялой, подобной ему; она чувствовала его руки на своей спине, на себе. Но внутри нее все еще теплилась сдержанная, холодная и неукротимая страсть. Танцевать ей было приятно: это освобождало, ввергало в своего рода транс. Но танец этот был лишь ожиданием, времяпрепровождением, заполнением промежутка между нею и чистой ее сутью. Она прислонялась к нему, позволяя ему вершить над нею свою власть, тянувшую ее вниз, к земле. И она пользовалась этой его силой, его властью и даже желала, чтобы он одолел ее. Она была холодна и недвижима, как соляной столп.

А он напрягал всю свою волю, судорожно стараясь подчинить ее себе. Только бы подчинить ее! А так она словно изничтожала его — холодная, жесткая, как сгусток лунного блеска, как самая луна, такая же недоступная ему, как лунный свет, который нельзя ни ухватить, ни познать. Сомкнуть бы вокруг нее тиски и подчинить!

Так протанцевали они четыре или пять танцев, все время вместе, друг с другом, и воля его крепла, а тело смягчалось, прижатое к ее телу. И все же она оставалась недоступной — жесткая, как всегда, яркая и неуязвимая. Ему хотелось обвиться вокруг нее, опутать, поймать в туманную сеть, чтобы она сверкала там среди теней, во мраке, уловленная, пойманная. Вот тогда она станет принадлежать ему и он насладится ею. О, что за наслаждение будет ее поймать!

Когда танец наконец кончился, она не стала садиться, а захотела уйти. Он пошел с ней, обвив рукой ее плечи и приноравливая ее шаг к своему.