Анна досадовала, что трагедию ее молодой жизни родители воспринимают с таким спокойствием.

— Ты этого парня любишь, — сказал отец, огорченно поморщившись. — Только это идет в расчет.

— Да, я люблю его, и тем стыднее ему должно быть! — вскричала она. — Я собираюсь сказать ему… вот уже четыре дня собираюсь сказать… — лицо ее стало подергиваться, глаза наполнились слезами. Родители молча глядели на нее. Продолжения не последовало.

— Сказать что? — спросил отец.

— Что у нас будет ребенок! — прорыдала она. — А он не давал мне сказать! И так и не дал! Каждый раз, как я подходила к нему с этим, он так ужасно вел себя со мной! А я хотела ему сказать, а он не дал! Был таким злым!

Она зарыдала так, что, казалось, сердце ее готово разорваться. Мать подошла к ней и стала утешать — обняла, крепко прижала к себе. Отец сидел бледнее обычного. Сердце его было охвачено ненавистью к зятю.

Поэтому потом, когда все было рассказано, слезы выплаканы, все утешительные слова произнесены, чай выпит и в маленькой их компании воцарилось подобие покоя, мысль о том, что покой этот в любую минуту может нарушить приход Уилла Брэнгуэна, казался не из приятных.

Тилли выставили сторожить его на его пути домой. Потом сидевшие за столом услышали пронзительный голос служанки:

— Зайдите к нам, Уилл… Анна здесь.

Через несколько секунд юноша вошел в комнату.

— Вот ты где, — жестко сказал он, тяжело отчеканивая слова.

— Присядь, — сказал Том Брэнгуэн. — В ногах правды нет.

Уилл Брэнгуэн сел. Он чувствовал странное напряжение в воздухе. Он был хмур, но глаза его были настороженно-внимательны, и взгляд их был светел и зорок, словно ему открылось что-то вдали; он был красив, и это злило Анну.

«Почему он так настроен против меня? — мысленно спрашивала она себя. — Почему я для него ничто?»

А Том Брэнгуэн, ласковый и голубоглазый Том, глядел на юношу враждебным взглядом.

— Ты надолго здесь? — поинтересовался молодой муж.

— Не очень, — ответила она.

— Выпей чаю, — сказал Том Брэнгуэн. — Тебе что, не терпится? Пришел и тут же уходить?

Они поболтали о пустяках. Через открытую дверь в комнату проникали низкие закатные лучи. На порог прыгнула серая курица, начала клевать, ее гребешок и подбородок светились в солнечных лучах и мотались туда-сюда, как боевой стяг над призрачно-серым тельцем.

Увидев это, Анна бросила ей крошки и почувствовала, как жарко взыграл в ней ребенок. Ей казалось, что вновь настает, приходя из дальней дали, что-то забытое, жаркое, кипучее.

— Где я родилась, мама? — спросила она.

— В Лондоне.

— А мой отец, — она выговорила это, словно спрашивая о ком-то чужом, с которым общности никогда не было и быть не может, — он был темноволосый?

— Темно-каштановый и темноглазый, очень яркая внешность. Но он стал лысеть, очень рано начал, — ответила мать, тоже словно говоря о каком-то дальнем воображаемом персонаже.

— Он был красивый?

— Да. Он был очень красивый. Небольшого роста. И, по-моему, очень неанглийского вида.

— Чем же неанглийского?

— Он был… — мать быстро и плавно пошевелила пальцами, — у него лицо было такое живое, изменчивое, выражения все время менялись. Вот уж неуравновешенный был человек, неспокойный, как бурный ручей…

И у юноши мгновенно мелькнуло: «Вот и Анна такая, как бурный ручей». И он тут же ощутил прилив любви к ней.