— У тебя французская кровь?

— Да, любовь моя, да.

Глава 24,

в которой у человека с опереточной фамилией мало перспектив

— Та сама-то посуди, Эле: ну чего может добиться во Франции портной по имени Жак Вуаля? Да-да, Эле, наша настоящая фамилия Вуаля. И никто не может принимать человека с такой фамилией всерьез, портного — тем более. Но стоило моему предку перебраться в Америку, чуть-чуть изменить имя на английский лад — и сразу зазвучало гордо: Джейк Уоллер.

— Особенно когда при постройке сарая для овец из земли забила нефть, — иронично согласилась я.

— Тебе Никс рассказал?

Я кивнула.

Майкл отпил кофе. Мы уже перебрались на кухню. Майкл добавил к рубахе брюки, а я надела джинсовый сарафан, и мне показалось, что за сутки он стал намного просторнее. Кстати, едва завидев кофеварку, «француз» Майкл тут же забыл про вино и попросил сделать ему чашечку — «только, пожалуйста, с кофеином», — и очень удивился, когда я сообщила ему, что другого кофе мы в доме не держим.

— И, по-моему, Майкл, дело не в фамилии, — сказала я, помешивая соус: чтобы поесть поскорее, я варила макароны и к ним — чтобы поразить воображение Майкла — острый соус. — Извини, но, если бы твой предок был хорошим портным, ему бы и в голову не пришло ехать в Америку, чтобы заняться там животноводством. И потом, как же надо не любить историческую родину, чтобы не выучить потомка нормальному французскому языку, — добавила я, уловив лукавство на лице Майкла. — Моя бабушка и прабабушка были русскими, и я владею их родным языком точно так же, как французским.

Неожиданно Майкл захохотал.

— Какая прелесть, Эле! Представляю заголовки газет: «Невеста сенатора Уоллера — наследница русской мафии!».

Я вспыхнула.

— Не говори глупостей! Моя бабушка родилась в Париже в тысяча девятьсот восемнадцатом году! Это была очень уважаемая купеческая семья!

— Так ты купчиха? Всего лишь? Я-то уж было испугался, что ты русская принцесса. Куда тут мне с моим портновским происхождением! Ну ладно, не обижайся. Слушай, Эле, а ты была в России?

— Нет. И не хочу. — Я друг почувствовала приближение слез и отвернулась к плите. Как раз вовремя: закипели макароны. Я помешала их и убавила огонь. — Я француженка. Я люблю только Францию. Это мой дом!

— Эле. — Майкл подошел сзади и мягко обнял меня за плечи. — Ну не расстраивайся. Твоим предкам не повезло в России, моим — во Франции. Но у нас-то с тобой все хорошо? — Он коснулся губами моей шеи. — Все о'кей, дорогая?

— Ты не любишь Францию. Ты сам сказал. Я помню.

— А ты не помнишь, я сказал, что люблю тебя?

Я не оборачивалась и усиленно перемешивала макароны.

— Ты сказал только, что боишься думать, что бы было, если бы Никс тоже влюбился в меня. И что ты отдал замок ему, как бы в обмен на меня, но он — его законный владелец. Ерунда какая-то получается, — добавила я, потому что Майкл целовал мою шею и плечи все энергичнее.

— Значит, не сказал, — подытожил он. — Ну ничего, потом скажу. Хоть какая-то перспектива. А когда мы будем есть?

— Сейчас. Подай мне, пожалуйста, дуршлаг.

— Что?

— Дуршлаг. Вон висит. — Я показала пальцем.

— Похоже на приспособление для промывания золота.