Им нужно было всего лишь запустить главный энергетический контур.

И он запустился – в тот момент, когда перезагрузился компьютер.

Фаэтонцы действовали очень быстро. На момент, когда я осознал происходящее, один из тоннелей был уже открыт.

Несколько кубометров материи нейтронной звезды неслись через четвёртое измерение к Марсу.

Оставалось несколько секунд. А потом… что бывает, когда на низкой орбите планеты возникает сверхмассивный объект?

И я принял единственно возможное в тот момент решение.

С помощью компьютера создателей, мне удалось перенацелить выходной створ тоннеля на другую планету с заданными координатами. На обсчёт новых не оставалось ни времени, ни возможностей. Выбирая между древней Землёй и Фаэтоном, я выбрал Фаэтон.

Его военные сами определили судьбу своего мира.

Сделав это, я вернулся к управлению компьютером.

Попытался найти информацию о хозяевах. О себе. Как должны выглядеть. ДНК. Координаты миров.

Тщетно.

Хозяева были слишком умны, чтобы оставлять такую информацию в мозгу автономного робота.

Тогда я дал задание провести повторный тест всех систем. Сбросить накопленную информацию, которая не вошла в предыдущий доклад. Отключить все системы слежения и сбора информации до прибытия помощи.

Мне показалось, что, перед тем как выполнить последнюю директиву, компьютер немного заколебался.

Но в следующую секунду розоватые стены помещения, где мы находились, погасли.

– Что происходит? – спросил Кай, включая фонарик, – Гриша, ты в курсе?

– Очень многое, Кай, – ответил я, поразившись, каким чужим мне показался собственный голос.

14

Катастрофа, апокалипсис целого мира, со стороны выглядел величественно в своей медлительности.

Запись была сделана с расстояния около миллиона километров, и аппарат был потерян.

Сфера – проекция тоннеля в наше пространство, искажающая свет далёких звезд, походила на крошечный стеклянный шарик. Она существовала целую секунду, и была гораздо больше исходного объема материи нейтронной звезды. Поэтому оптика аппарата успела сфокусироваться, и дать максимальное приближение.

Потом «стеклянный шарик» исчез; на его месте вспыхнула крохотная красная искорка – совсем не опасная и не зловещая, на первый взгляд.

Взрыв выглядел так, как будто его снимали в замедленной съемке. Однако, этот эффект возникал из-за масштабов происходящего. Ведь никто не отменял релятивистских ограничений в трёхмерном пространстве Вселенной. Искорка вспухала, формируя раскалённую добела сферу. В тот момент, когда эта сфера коснулась края атмосферы сине-зелёной планеты, внизу уже бушевал ад. Кора трескалась, выплёскивая наружу тяжелые, многокилометровые фонтаны лавы, сформированной из богатой железом мантии. С этой стороны планеты выживших уже не было.

Меньше повезло тем, кто был с обратной стороны. Их агония длилась несколько часов. И даже на отдельных осколках, светящихся тусклым красным светом, всё еще могли быть живые – уцелевшие в укреплённых подземных бункерах.

Я так подумал. И спросил присутствующих, можно ли для них  что-то сделать.

– Мы проведём исследования. Но шансы не очень велики, – ответил Барс, ведущий академик, один из членов правления Марсианской конфедерации, – лучше сосредоточится на спасении обитателей внешних поселений… хотя бы ради сохранения генофонда…

Если бы у камеры было бы разрешение, позволяющее видеть отдельные трагедии. Гибель семей. Детей. Наверно, я бы с трудом пережил бы происходящее.