Он регулярно, каждый день занимается поднятием тяжестей, спортивным бегом, теннисом. Любит встречаться с друзьями, любит шумную американскую рок-музыку, волейбол на пляже и водные лыжи — к величайшему ужасу Сони. Они с Дмитрием часто напоминают себе слова Аркадия и стараются не мешать сыну.

Вот он откинул голову с густой гривой иссиня-черных волос, взял заключительный аккорд. «Как он красив! — в тысячный раз подумала Соня. — И какое это опасное сочетание — талант, красота и необыкновенно сильная воля!» Похоже, очень скоро он станет настоящим покорителем сердец, грозой всех женщин. Остается только надеяться, что в нем не слишком разовьется эгоцентризм, неизбежный при его таланте и стремлении к успеху. Она знала немало людей искусства — писателей, музыкантов, художников, скульпторов, — пожиравших окружающих в угоду своим эгоистичным потребностям. Сознательно, а может, сами того не желая, они, как правило, оставляли после себя руины — разрушенные семьи, разбитые сердца и жизни. Не замечая никого, кроме себя, они паразитировали на окружающих. И все ради своего таланта. По крайней мере этим они себя оправдывали. В глубине души Соня чувствовала, что и Миша во многом такой же. Однако она очень надеялась, что со временем это изменится, особенно если ему встретится подходящая женщина.

Мысли ее вернулись к письму, полученному из Америки. Тот день запомнился ей до мельчайших подробностей. Она ждала Дмитрия в своем кабинете, занимаясь кое-какими административными делами, пока он проводил занятия. Потом они вместе поехали домой, как это часто бывало. По дороге она заметила, что он как будто чем-то расстроен.

— Что-нибудь случилось? Ты на себя не похож. Он пожал плечами:

— Да нет, ничего особенного.

— Я же чувствую, тебя что-то беспокоит. Может быть, лучше рассказать?

Он искоса кинул на нее быстрый взгляд и снова отвернулся, внимательно глядя на дорогу.

— Наверное, студенты меня расстроили. Что-то не получается у меня с ними.

Соня усмехнулась:

— Ну, это звучит знакомо. А сегодня произошло что-нибудь из ряда вон выходящее?

— Да нет. — Он повернул к площади Маген Давид. — Ничего такого. Все то же, что и всегда.

— Так что тебя не устраивает? Обычная рутина?

— Отчасти. Но в основном студенты. Целый день, один за другим, в то время как многим этого вовсе не хочется. Не любят они это, понимаешь?

— Еще бы.

— Всего тридцать или сорок процентов проявляют какой-то интерес и делают то, что от них требуется. У многих совершенно нет способностей. Лишь десять процентов из всех моих студентов действительно хотят учиться и упорно работают.

— И из этих десяти процентов лишь один или двое смогут чего-то достичь, так?

— Совершенно верно. Кажется, это начинает действовать мне на нервы. Я не чувствую смысла в своем труде. Смотрю на этих ребят и думаю о том, как работает наш Миша, с какой страстью.

— Дима, наш Миша — один на миллион. Ребенок, одаренный от природы. Нельзя требовать этого от остальных студентов.

— Знаю. Не могу понять, почему сегодня это меня так раздражает. Обычно я почти не думаю об этих вещах.

Они подъехали к своему дому. Дмитрий припарковал машину. Они взяли свои портфели, вошли в вестибюль, подошли к почтовому ящику, вынули его содержимое. Остановились у лифта — чистого, надежного. Соня снова вспомнила тот загаженный, вечно неисправный московский лифт. В который раз мысленно вознесла благодарности судьбе.

Войдя в свою прохладную квартиру, она сразу отправилась на кухню.