— Не сегодня, Манни.

— Но она уже ждет нас наверху!

Миша не сводил с него пристального взгляда. В такие минуты ему хотелось задушить Манни своими собственными руками. Однако он не мог не признать, что его энтузиазм заразителен.

— Выпьем по рюмочке и поговорим, не больше десяти минут, — продолжал уговаривать Манни. — Она знает, что у тебя завтра концерт, и не собирается долго тебя задерживать. Ну пойдем же. Всего на десять минут. Ну ради меня!

Миша тяжело вздохнул.

— Ты никак не можешь оставить меня в покое.

— Ну всего каких-нибудь десять минут. Больше я ничего не прошу.

Миша с тяжелым вздохом кивнул:

— Десять минут, и ни секундой больше.

— Прекрасно, старик! Обещаю, ты не пожалеешь.

Нет, он не пожалел. Ни на одну секунду. Сирина Гиббонс оказалась самой прекрасной, самой обворожительной женщиной, какую он когда-либо видел в своей жизни. Лицезреть ее — истинное удовольствие. Если бы он увидел ее на улице, решил бы, что она ультрамодная фотомодель. Никак не подумал бы, что она первоклассный фотограф и работает по другую сторону фотокамеры. Высокая — почти шесть футов ростом на каблуках, — с длинным торсом, длинными изящными ногами, роскошными иссиня-черными волосами, спадающими ниже плеч, с безупречной, слегка загорелой кожей, составляющей разительный контраст с этими темными как ночь волосами. Огромные карие глаза искрятся озорством, любознательностью, живым интересом. Полные «чувственные губы, высокий лоб, лебединая шея. Лицо словно выточено искусным резцом: выдающиеся скулы, чуть удлиненный прямой нос, идеальной формы подбородок. И на удивление, на этом лице почти нет косметики. Во всяком случае, он ее не заметил.

В отличие от многих красивых женщин она словно и не замечала свою красоту. Носила ее с легкостью, как удобное платье, и, по-видимому, совсем над ней не работала. А возможно, и не сознавала, насколько она обворожительна. Наблюдая за тем, как она легко двигается по своему номеру, готовя для них напитки, Миша подумал, что в детстве она наверняка вела себя как мальчишка-сорванец. Эти быстрые точные движения, эти крупные шаги совсем не девичьи и не подобают леди. Однако самая завораживающая ее черта — и самая будоражащая воображение — заключалась в чем-то таком, чего Миша не мог бы точно определить. Ее окружала какая-то аура… атмосфера почти осязаемой физической чувственности, удивительным образом сочетавшейся с внутренней интеллигентностью.

В ходе их знакомства, которое растянулось от первоначальных десяти минут до двух часов, Миша открыл в Сирине Гиббонс множество других, еще более удивительных качеств, каких никогда бы не мог заподозрить в женщине, да еще столь прекрасной.

Во-первых, она оказалась на редкость земным существом, порой даже приземленным, приниженным. Никакой деланности, никакой претенциозности, характерной для многих красивых женщин. И что еще более поразительно, она оказалась на удивление честным человеком, как с самой собой, так и с другими. Редчайшее качество, удивительное и завораживающее. Как и все в ней.

Теперь он понял, почему она приобрела такую популярность в качестве фотографа. Она обладала редким внутренним чутьем, составлявшим часть ее внутренней интеллигентности, которую он сразу ощутил. Опираясь на это чутье, она и смотрела на окружающий мир. Сирина сразу сообщила, что образование ее оставляет желать лучшего, однако Миша с первых слов распознал в ней природный ум и редкостную восприимчивость. Она почти ничего не понимает в классической музыке, честно призналась Сирина, но очень хочет научиться понимать, если это возможно.

— Если мы решим, что я буду вас снимать, — произнесла она своим притягательным хрипловатым голосом, — то вам придется заняться моим образованием.