Он прошел еще немного в глубь кладбища. Снова остановился. Склонил голову. Глаза наполнились слезами.

«Дедушка Аркадий, — шептал он, — прости меня. Прости за то, что забыл о вас с бабушкой Марией. Теперь я к вам вернулся. Сейчас мне больше чем когда бы то ни было нужно твое благословение. И твоя помощь. Дедушка, кажется, я нашел свою женщину. Ту, единственную. И она должна быть моей».

Глава 23

— Сколько раз я тебе это повторял, Мании!

Миша вскочил на ноги, отшвырнул партитуру. Ноты упали на персидский ковер.

Видя, что Манни не отвечает, он еще больше разъярился:

— Я не буду давать концерты в Москве! Никогда! И нигде в России я не буду выступать.

Он гневно смотрел на своего агента, весь дрожа от ярости.

Саша наблюдал за этой сценой из дальнего угла комнаты, по-видимому, нисколько не встревоженный Мишиной реакцией. Мании вынул идеально чистый носовой платок из заднего кармана брюк, начал нервно протирать очки. Пухлые пальцы двигались с нервозной неловкостью, но он тем не менее все протирал и протирал, вымещая на дорогих очках свое волнение.

— Я… я… просто подумал…

— Что ты подумал?

Прежде чем Манни успел ответить, Миша пронзил его гневным взглядом и снова взорвался:

— Я тебе скажу, что ты подумал. Ничего. Ровным счетом ничего! Ноль! Зеро! — Он начал расхаживать по комнате, направив указующий палец на Манни. — И знаешь почему? Потому что ты вообще не думал! Если бы ты о чем-нибудь думал, ты бы даже не заикнулся о такой возможности. О том, чтобы я играл в России.

Манни смотрел на него, сцепив руки за спиной. Вначале лицо его выражало только стыд, который он и на самом деле испытывал. Однако теперь в нем начал нарастать гнев. Не нравилось ему и то, что Саша молча наблюдает за тем, как его тут разносят. В то же время он сознавал, что должен сделать все возможное, чтобы уговорить своего звездного клиента. И ему надо вести себя крайне осмотрительно с этим основным источником его доходов. Он в сотый раз напомнил себе, что неудачливые пианисты могут очень неплохо кормиться за счет выдающихся музыкантов.

Через некоторое время ему удалось успокоиться.

— Я очень даже об этом думал, Миша. Просто я решил, что за это время ты мог передумать. Прошло уже почти двадцать лет с тех пор, как ты уехал из России.

Миша опустился на обтянутую замшей софу, с турецкими подушками, расшитыми шелком. Обхватил руками голову, начал раскачиваться из стороны в сторону.

— Манни, — произнес он более спокойным тоном, — я ведь рассказывал тебе о том, как они отняли у нас жилье и все, что там было. О том, как переселили нас в грязный гадюшник, набитый злобными пьяницами и проститутками. Как отняли все привилегии у моих родителей, как не позволяли мне учиться музыке у лучших преподавателей Московской консерватории, как в течение двух лет не давали нам разрешения на выезд.

Он замолчал, глядя Манни в глаза. Манни сел в кресло напротив него.

— Да, Миша, ты мне все это рассказывал много раз. Я могу понять всю вашу боль, все ваши страдания. Но может быть, пора забыть прошлое? Что было, то прошло. Теперь там совершенно другой режим.